Отряд

и, присев на обрубки деревьев, достали ложки.
Оглушительный звук выстрела вдруг разорвал тишину. Насквозь прошибив котелок, пуля ударилась в старую, росшую рядом осину, в ней и застряла. Парни, не сговариваясь, кинулись в снег и поползли в разные стороны.
— Куда?! — ехидно осведомились из лесу… Нет, голоса уже звучали не в лесу, а здесь, рядом. Звучали с угрозой, неласково:
— А ну, подымайтеся, голуби! Монаси, мать ити.
Приказание тут же подкрепили делами — черная злая стрела, дрожа, вперилась в снег перед самым носом Ивана. Да уж, с такими аргументами не поспоришь. Что ж, поглядим, что за тати…
«Паломники» молча поднялись на ноги. Из леса на опушку уже вышли человек десять, а то и поболе, одетых довольно бедно — поношенные армячки, полушубки, овчины; на головах — треухи, а у кого и просто войлочные татарские шапки; только один — в сапогах, остальные — в лаптях с онучами либо в кожаных постолах-поршнях. Тот, что в сапогах, — дюжий мужичага с растрепанной пегой бородищей и недобрым взглядом — держал в руках дешевую фитильную пищаль, фитиль, кстати, тлел, а курок был на взводе. Остальные никаких самопалов при себе не имели, зато почти у каждого торчал из-за спины лук. Ни саблей, ни палашей Иван тоже не заметил, одни ножи, правда — увесистые, длинные… Ну, попали… Впрочем, не так уж и много этих разбойничков. И луки они зря убрали, зря. Самый опасный, конечно, тот, что с пищалью… Вот к нему и подойти, подобраться.
— Что ж вы творите, люди добрые? — раскинув в стороны руки, Иван шагнул к пищальнику. — Бедных монасей изобидели! Не по-христиански то, не по-христиански.
— Стоять! — качнув ружьем, жестко приказал главарь и, бросив взгляд на своих татей, жутко оскалился. — Я же сказал — луки не убирать!
— Так ить их всего трое, Крыжал!
Крыжал… Интересное имечко. Наверное, от польского слова «крыж» — крест. Они что, поляки? Нет, не похоже, да и откуда здесь взяться полякам? Хотя… Путивль и Кромы на так далеко, а самозванцу сильно помогают поляки. Целые отряды у него. Правда, говорят, то не короля Жигимонта рати, а бояр его. Чудно — бояре польские (магнаты называются) сами по себе войска держат и куда хошь отправляют. Чудно.
Разбойники между тем взяли всех троих в круг. Один — седобородый востроглазый дедок — подошел к атаману:
— И что с имя делать будем? Посейчас казним аль поведем в деревню?
Митька не выдержал:
— Да за что же вы нас казнить-то собрались, ироды?
И, тут же получив прикладом пищали в бок, согнулся, замолк. Лишь тихонько прошептал:
— Сволочи.
— Молчать, псы! — Зыркнув глазами, главарь повернулся к деду. — Конечно, в деревню поведем, нешто мы тати какие? Там и судить будем.
— А судить дьяки должны! — негромко заметил Иван. — И вообще — долгое это дело.
— Ничо, — Крыжал ухмыльнулся и угрожающе повел пищалью. — Мы и сами сладим, не хуже дьяков.
Связав пленникам руки, разбойники повели их в лес. Шли недолго, может, версты две, много — три, пока за черными ветвями деревьев не показалась деревня, вернее, большое — в десяток дворов — село. Идущих уже заметили — к татям со всех ног бежали мальчишки.
— Пымали, дяденька Крыжал?! Пымали?! — радостно кричали они.
Некоторые остались идти с татями, а иные с криками унеслись в деревню:
— Радостно! Радостно! Наши разбойных монасей ведут!
На крик сбежался весь сельский люд — старики, женщины, дети. Все громко орали, дети кидали в пленников снег и палки.
— Вот аспиды! — Прохор погрозил ребятишкам. — Ужо, прокляну!
— Этих пока в пелевню, — оглянувшись, распорядился Крыжал и направился в богатую избу с четырехскатной — вальмовой — крышей, крытой серебристо блестевшей дранкой. Собственно, эта изба, пожалуй, единственная во всем селении, заслуживала названия дома, все прочие избенки казались просто полуземлянками — маленькие, черные, курные, не избы — берлоги медвежьи, лишь сквозь узкие волоковые оконца вьется синий угарный дымок. И как в такой избе вообще жить-то можно? Жуткая нищета, одно слово.
Пелевня — сколоченный из толстых досок сарай для мякины и соломы — оказалась довольно просторной, правда, чуть покосившейся от времени и налипшего на крышу снега. На земляном замерзшем полу там и сям виднелись остатки соломы, а в общем-то сарай был пуст.
— Ну, — едва затворилась дверь, вскинул глаза Митрий. — Что делать будем?
Прохор усмехнулся:
— Ну, ясно что — выбираться надо. Мужики-то про какой-то суд говорили. Интересно.
— Интересно ему, — Митька хмыкнул. — Как бы нам весь этот интерес боком не вышел. Ты-то что молчишь, Иване?
— Думаю, — усмехнулся в ответ московский дворянин. — Прохор, ты, чай, не разучился кулаками махать?