Отряд

Белила ложились ровно. Высунув от усердия язык, купецкая доченька Филофея проворно работала беличьей кисточкой — мазала сверху вниз, а щеки — еще и вкруговую, да все приговаривала:
— Во-от, во-от, во-от… Ну, таковой красавицей станешь, Василисушка, жених возвернется — не узнает.
— Уж пора бы возвернуться-то, — озабоченно промолвила Василиска. — Ишь — смеркается.
— Ничего, успеют — трое парняг, чего с ними сделается-то? Братца бы токмо нашли.
— Найдут. Раз пошли — найдут. Из-под земли вытащат — уж они такие.
Покончив с белилами, Филофея аккуратно сложила их в шкатулку, точнее, в небольшой сундучок, в котором, кроме белил, еще имелись румяна, помада, кисточки и разные благовонные притирания. Назывался весь этот наборчик просто — «сундучок», такими у Москвы-реки торговали купцы-персияне. Стоил «сундучок» денег немаленьких и был по карману далеко не всем, а уж у кого был, те всячески им хвалились, вот как сейчас Филофейка. Да, там еще небольшое зеркальце было, в «сундучке»-то.
Умело подсурьмив подружке брови, гостья приступила к щекам. Тут нужно было не торопиться, красить тщательно да следить, чтоб румяна ложились ровным кругом — чуть скривишь, совсем не по-модному будет.
— Ну вот, — девушка с довольным видом оглядела результаты своего труда и протянула зеркало. — На-ко, посмотрись… Каково?
— Ой, красиво-о-о! Подай-ко, Филофеюшка, гребень — волосы расчешу. Эвон он, на поставце лежит, гребень-то.
Гостья потянулась за гребнем — резным, из рыбьего зуба, с изображением белого медведя — ошкуя, — оценила:
— Экий у тебя гребешок баской. А ошкуй-то — словно живой. Ишь, щерится. С топором!
— То Иван из-под Кром привез. Нравится?
— Очень! — призналась девушка.
Василиска рассмеялась, махнула рукою:
— Так забирай, коли понравился!
Филофея явно обрадовалась, но для вида, конечно, покочевряжилась, так, самую малость, чтобы подружка не передумала, — гребешок-то купеческой дочке и впрямь сильно понравился. А уж если что ее нравилось — умрет, но выпросит или купит, как вот ожерелье, к примеру. Да уж, своенравной девушкой была Филофея, но ведь и доброй — коли подарок приняла, сразу и отдаривалась, не любила ходить в должницах. Помолчала, подумала, гребешок, как бы между прочим, в рукав убрала, потом молвила:
— А тебе, Василисушка, вижу, румяна глянулись?
Василиска зарделась — да, румяна б ей не помешали… как и белила.
Филофея словно подслушала мысли:
— А, — сказала, — забирай румяна — твои. Вместе с белилами.
— Вот благодарствую! — Подружки обнялись, закружились, смеяся, по горнице… даже не услышали, как вошли парни.
— Вот это да! — Поглядев на накрашенную Василиску, Иван живо спрятал улыбку в кулак.
Ну, а Прохор с Митрием не стеснялись — ударились в покатуху.
— Ох, — держась за живот, смеялся Митька. — Ты, сестрица, поди, на поле собралась — ворон пугать?
— Дурни вы, — ничуть не обидевшись, отмахнулась девушка. — Ничего в красоте женской не смыслите. Верно, Ваня?
Иван закашлялся:
— Да… уж… — И быстро перевел разговор на другое, с чего, собственно, и надобно было начинать. — Филофея, мы там братца твоего привели с Чертолья. До самого дому проводили, теперь вот лежит — отлеживается.
— Отлеживается?
Гостья побледнела, и улыбка сошла с лица ее.
— Да не переживай, цел он — ни одной царапины.
— Цел? Да что случилось-то?
— Думаю — сам расскажет.
Забыв и попрощаться, девушка убежала домой, к братцу, а Василиска, смыв под рукомойником наведенную красоту колодезной водицей, накинулась с расспросами — что да как?
Ей, конечно, рассказали… так, в общих чертах. А уж потом, после ужина, и совсем огорошили:
— Овдеева встретили, обратно на службу в Земский двор звал, — он теперя там почти главный начальник.
— Овдеева? — не поняла девушка. — А кто это?
— Стряпчий один… — пояснив, Иван рассмеялся. — То есть теперь уже не стряпчий — стольник. Недавно государем жалован!
— Та-ак, — протянула Василиска. — Опять, значит, на старую службу? Не знаю даже — радоваться иль грустить. Опасно ведь!
— Так жисть-то — она вообще опасная! — хохотнул Прохор.
А Митька добавил, что, в общем-то, они еще ничего не решили, и Овдееву ничего конкретного не обещали.
— Сказали лишь, что подумаем.
Василиска покачала головой — в нарушение всех старомосковских традиций, она сейчас сидела с парнями за одним столом — уж больно любопытно было, да и вообще — кого стесняться-то? Кругом все свои.
Парни тоже ей доверяли, а потому тут же, за трапезой, и приступили к совету. Стоит ли принимать предложение стольника? Не