Отряд

Представляешь, какие слухи по Москве поползут, когда Марфу убьют? Скажут — специально это царь сделал, ведь Марфа-то его опознать должна бы. Скажет «сыне родной» — уже окончательно ясно, что царь настоящий, истинный чудесно спасшийся Дмитрий. А ежели убьют бабусю да Дмитрию это убийство припишут? Чуешь, о чем толкую?
— Да уж… — Иван чувствовал, как лоб его покрылся холодным потом — больно уж в жуткое дело влезал. Тут как бы самому выжить…
— О себе и друзьях своих не беспокойся, — обнадежил Овдеев. — Не токмо от меня, но и… — он поднял глаза кверху, — и от высших чинов вам, в случае чего, защита и покровительство будет. А дело, не скрою, сложное — и князя Михайлу надобно из него вывести… чтоб уж при всем желании не смог убить.
— Это как? — переспросил юноша. — Самим, что ли, его того… на тот свет отправить?
— То бы хорошо, но слишком опасно. Слухи поползут, опять же — следствие, на покровителей наших могут выйти… Нет, убивать мы не станем… а вот какую-нибудь болезнь на князя наслать — это можно.
— Болезнь? Что же мы, ворожеи, что ли?
Стольник осклабился:
— Почему ворожеи? Вот…
Выдвинув ящик стола — длинный, в какие приказные дьяки обычно метали те челобитные, что без опаски можно было заволокитить, так и говорилось: «положить в долгий ящик», — Овдеев достал из него небольшой мешочек из серой замши:
— Подсыпать в питье или в пищу… От того животом князюшка так изойдет, что ни о чем боле помыслить не сможет. Бери! Когда придет время ехать — скажу. Свободен.
Вот это влип! Словно муха в мед, если не сказать похуже. Иван хорошо понимал, что порученное его команде дело было очень опасным — после таких мелкие людишки обычно на этом свете не задерживаются… «Животом изойдет» — ага, поди проверь, животом ли? Может, после этого зелья князь и вообще не встанет? Скорее всего. Проверить бы на собаках — да собак жалко.
Вытащив из дома скамейку и кувшин квасу, Иван сидел на крыльце и думал, дожидаясь возвращения друзей. Задание у тех было простое — молодой князь Михаил Скопин-Шуйский. Близко к князю не подходить — да и кто бы пустил? — просто разговорить дворню и неближних знакомцев.
Усталое солнце к вечеру спряталось в облака, превратившись в маленький золотистый шарик. Впрочем, дождя не было, да и в облаках зияли просветы. Так и чередовались: молочно-белые, светло-оранжевые, густо-палевые облака полосками — нежная лазурь неба. Было не жарко, но и не холодно, а так, в самый раз. За воротами, в уличной пыли, крича, играли дети, пахло укропом, шалфеем и яблоками. Василиска ушла к подружке, Филофейке, взяв с собой пряжу. Ужо, посидят, посплетничают, посмеются, что еще молодым девкам делать-то?
Посмотрев в небо, Иван встал, потянулся — пора бы уж Василиске возвращаться. Хватит сплетничать, нашли бы, чем заняться, и тут… Юноша улыбнулся. Вообще-то, и парни должны бы скоро быть. Что-то они долгонько сегодня, долгонько… Иван от нечего делать походил по двору, лениво попинав ногами валявшиеся дрова: вчера вечером покололи, а в поленницу не сложили — стемнело. А сегодня было неохота, да и не дворянское это дело — дрова в поленницы складывать, невместно занятие сие благородному мужу, на то слуги имеются.
В калитку вдруг дернулись, постучали. Иван обрадованно отворил, гадая, кто там — Митька, Прохор иль Василиска? Если Василиска, то…
— Здрав будь, господине! — низко поклонился какой-то незнакомый парень, даже не парень, а совсем еще молоденький отрок — безусый, светлоглазый, худой, с длинными русыми волосами.
— Да что ты на улице кланяешься? — посмеялся Иван. — Во двор хотя бы зайди.
— Коли позволишь, господине.
Одет парнишка был вполне даже прилично: белая, с вышивкою, рубаха, приталенный длинный кафтан темно-зеленого аглицкого сукна, украшенный серебристой плющеной проволочкою — битью, с кручеными веревочками-застежками — канителью — от ворота до самого низу, на ногах — алые сапожки, волосы аккуратно причесаны, в руках — беличья шапка.
Войдя во двор, гость еще раз поклонился:
— Спаси тя Господь, господине!
— Да что ты все кланяешься? — раздраженно бросил Иван и вдруг застыл, с удивлением вглядевшись в парня. — Постой, постой… Господи, да ведь ты Игнат, кажется!
Да уж, в этом прилично одетом, уверенном в себе пареньке сейчас было трудно признать того плачущего заморыша, что еще так недавно висел на дыбе под кнутом палача Елизара.
Гость улыбнулся:
— Признал, господине! Извиняюсь, что побеспокоил, — заглянул ненадолго и от дел никаких не оторву. Просто зашел поблагодарить за свое спасение… И вот сказать… Ежели, господине, не дай Бог, хворь с тобой какая-нибудь приключится, ты к лекаришкам немецким не ходи, а иди к моей матушке, Олене,