Отряд

надежды и чаянья. И, надо сказать, Дмитрий пока их не обманывал — жизнь прямо на глазах становилась лучше, и, казалось, ушли далеко в прошлое голод, нужда и отчаяние.
— Слава царю Дмитрию! Слава!
Охваченная любопытством толпа подалась было вперед, тут же сдержанная зоркими стрельцами.
— Осади назад!
— А ну, осади, кому сказано!
— Возок! Возок! — вдруг закричали с краю, и все собравшиеся дружно повернули шеи, увидев, как с холма медленно спускается золоченая карета, запряженная тройкой гнедых.
— Слава матушке государыне, слава!
Дмитрий, спешившись, протянул поводья коня князю Михайле и, стараясь ступать неторопливо и плавно, как положено государю, пошел навстречу… гм… матушке. Крики и славословия быстро затихли, народ застыл в немом ожидании.
С помощью стольника Шапкина выбравшись из кареты, Марфа Нагая, худенькая сгорбленная старушка, впрочем, довольно живенькая для своих лет, поправила одежку и, распахнув объятия, шагнула к царю:
— Сыне мой, Дмитрий!
— Матушка…
Оба обнялись со слезами, озаренные желто-красным сияньем закатного солнца. Толпа рыдала…
Иван и сам вдруг почувствовал, как им овладевает экстаз: хотелось кричать, радоваться и плакать. Странно, но еще совсем недавно он ничего такого не чувствовал… Получается, что — заразился от толпы? Может быть…
О чем они там беседовали — царь и его матушка, — никому слышно не было, впрочем, надолго беседа не затянулась. Марфа села в карету, кони тронулись, и Дмитрий, как почтительный сын, с непокрытой головой зашагал рядом.
Собравшиеся исходили рыданиями.
— Слава царю Дмитрию! — вновь закричал кто?то.
— Матушке царице слава!
Царице? Иван про себя усмехнулся. Вдова Иоанна Грозного Марфа Нагая давным-давно уже не была царицей, сосланная в далекий северный монастырь.
Царь пересел на коня, поехал возле кареты, и все остальные — свита, войска, народ — двинулись следом. Дернув поводья предоставленного князем Михайлой коня, Иван поехал вслед за стрелецким сотником.
— А матушка-то, матушка, — шептались в толпе. — Сразу сыночка признала!
— Да как же ей не признать — все ж таки родной сын!
— Слава царю Дмитрию, слава!
Позвякивая берендейкой, Ивана нагнал высокий стрелец в черном кафтане, при сабле, но без бердыша и пищали. Десятник. Тот самый… как его? Заиша!
— Ты извиняй, господине, — улыбнулся он. — Всякое на службе бывает.
Юноша милостиво кивнул:
— Бывает.
А солнце уже спряталось за деревьями, лишь последние лучи его рвались багряными полосами в бледно-голубое, быстро темнеющее небо. Смеркалось. Иван машинально подумал, что царь со свитою уж никак не успеют добраться до Москвы — не поедут же ночью? Значит, будут ночевать. А приготовлен ли ночлег? Наверное, приготовлен, князь Михайла, несмотря на молодость, проявлял завидную распорядительность.
Так и есть, через какое-то время — в небе уже повисли луна и звезды — впереди вдруг залаяли псы, а затем показались и частоколы, и избы. Село. И довольно большое.
— Там, за церковью — посады московские, — подъехав к Ивану, заметил нарядно одетый всадник. Высокий шлем его — ерихонка — был обложен золотом, в свете луны загадочно переливались драгоценные каменья на рукояти сабли.
— Князь! — узнал Иван.
Михаил улыбнулся:
— Давно тебе поджидаю, думал — и не сыщу. Хорошо, десятник Заиша сказал. Идем, поможешь.
Князь и Иван спешились, передав коней враз подбежавшим слугам.
— Вот тебе свет, — взяв у слуги факел, Михаил протянул его Ивану. — Вставай здесь, на перекрестке. Стрельцов посылай налево, рейтар направо, дьяков и прочих приказных — во-он в ту избу.
— А бояр?
— С боярами и поляками я сам разберусь.
Пожелав Ивану удачи, молодой князь быстро зашагал к обширной избе, где у крыльца уже толпились богато одетые люди из свиты Дмитрия. Скворча смолою, жарко горели факелы.
Честно говоря, Иван утомился, разводя всех — тяжелой оказалось работа, каждый — ну, почти каждый — спорил, что-то доказывал, стремясь занять местечко поближе к царевой избе, и не малых потуг стоило уговорить приказных располагаться на ночлег там, где им указано.
— Да я — жилец! Чин столичный из приказу Большой казны! — нагло выпятив бороду, рвался к царевой избе какой-то дьяк.
— Я сам — дворянин московский! — гордо подбоченился Иван. — И видишь, вперед не лезу!
— Да ведь и мы не лезем, милостивец, — услыхав чин юноши, залебезил дьяк. — Ты, эвон, туда посмотри-ко!
Какой-то иноземец в коротком немецком кафтане и накинутой на плечи епанче, раздвигая собравшихся широкой грудью вороного коня, нагло пробивался на