Отряд

Колдунов надо трясти, ворожей! Я когда еще сказывал?
Иван вдруг улыбнулся:
— А ведь в последнее время никаких новых убийств не было! Ну, таких страшных, как прежде.
— Ага, не было! А Архипку кто чуть не убил? Не мы бы…
— Да уж… И Овдеев там отличился… Послушай-ка, а может, он все ж таки пристрелил тогда ошкуя?
Митрий пожал плечами:
— Может, и убил. Только ведь он же сам сказал, что промазал… Хотя, конечно, ошкуй мог и в реке утопнуть. Запросто.
— Дай-то Бог! — Иван размашисто перекрестился на видневшуюся невдалеке церковь Флора и Лавра. — Дай-то Бог.
Гермоген Петрович Ртищев жил в хоромах покойного брата, точнее, то была их родовая усадьба, располагавшаяся на Скородоме, у Покровских ворот, куда и направлялись сейчас парни, используя в личных целях пару казенных лошадок. Ничего, не обеднеет от того Земский двор, не обеднеет!
Было воскресенье, Успение Святой Анны, и празднично одетый народ, отстояв церковную службу, выплеснулся на улицы, радуясь погожему дню. Да уж, денек стоял солнечный, светлый, что по всем приметам предвещало холодную морозную зиму, а еще говорили — каков день будет до обеда, такая и зима до декабря, ну, а как после обеда, так и после декабря.
Проехав по мосту через Москву-реку, друзья проскакали вдоль стены Белого города и вскоре свернули на Покровскую улицу, залитую полуденным солнцем. Улица была широкой, местами вымощенной бревенчатой гатью — от грязи, чтоб по осени и весне не проваливались возы. По обеим сторонам тянулись высокие московские заборы, кое-где имевшие вид настоящей крепости — заостренный частокол из толстых бревен, мощные дубовые ворота — такие и не возьмешь сходу, нужен таран, пушки. За заборами угрожающе лаяли цепные псы — предосторожность, на Москве не лишняя.
Объезжая большую лужу, парни повернули коней впритирку к очередному забору да едва пробрались, больно уж грязно, не иначе как с раннего утра еще расплескали грязищу тяжелые купеческие возы.
— Эх, — поджидая приятеля, обернулся ехавший впереди Митька. — Вот представь только, будто мы сейчас не здесь, а, скажем, в Париже, Кане, Сен-Ло… — Он мечтательно прикрыл глаза. — Улица — мощена булыжником, заборов никаких нет, кругом разноцветные цветы, клумбы, красивые каменные дома с большими застекленными окнами… Ну, почему, почему мы так жить не можем? Почему у нас заборы да собаки кругом? Дома — словно крепости осажденные.
— Ничего, — улыбнулся Иван. — Скоро и у нас, как в Париже, будет. Государь говорил — лет через пять ни одного забора в Москве не увидим. Кругом цветы будут, дерева подстриженные, полянки. И хоромы… да нет, дома… с огромными окнами!
— Иване, а давай в наших хоромах большое окно сладим! С этим, как его… с балконом!
— Ага, чтобы какой-нибудь шпынь в него — камнем?! Не дома надо менять, Митрий, но в первую очередь — людей. Чтоб умели себя защитить, чтоб не гнулись униженно перед первым же встречным дьяком, чтоб не палили из зависти чужие хоромы, а стремились себе такие ж поставить, да еще лучше!
— На все деньги нужны, Иване. А где взять?
— Да полно денег-то! — разгорячился Иван. — Вон, помнишь, в Кане у Прохора подружка была, зеленщица?
— Мари-Анн? Ой нет, не так…
— Неважно. Она ведь с чего начинала? С тележки с овощами. Даже осла у нее не было, не говоря уж о воле или лошади, так сама тележку и возила: засветло встанет — и к крестьянам, за город, овощей подешевле купит, в городе на рынке продаст чуть дороже — и ей хорошо, и крестьянам, и покупателям. Десять лет так помоталась — каменный дом с лавкой купила. Вот и нашим бы так! Не только сегодняшним днем жить, но и о том, что завтра будет, думать.
— Для того законы хорошие нужны, Иване. Чтоб уверенность была, что это самое завтра вообще настанет! Вспомни, что два года назад здесь творилось, когда люди людей ели? — Митька вздохнул. — А ты говоришь!
— Я не говорю, друже. Мечтаю. Государю купечество поддержать бы, торговцев, артельных, мастеровых — вообще всех тех, кто своим умом живет, милостей царских не дожидаясь. Бояр поприжать, чтоб не своевольничали…
— Ага, прижмешь их, как же!
— Грозный же прижал!
— Так то Грозный… А наш Дмитрий, мне кажется, слишком уж добрый царь. Говорят, Шуйских простил! Самых своих вражин ярых!
— Да-а, — задумчиво кивнул Иван. — Когда Петра Тургенева с людишками его пытали да казнили, государь сам не свой был, зарок себе дал — никого больше в России-матушке смертию не казнить! Об том мне князь Михайла рассказывал… Он ведь тоже из Шуйских… И — на тебе, при царской особе — мечник! Государь ему доверяет.
— Государь… — обернувшись по сторонам, Митрий понизил голос. — Слышь, Иване… Все спросить хочу — не решаюсь… — Парень замялся.