Отряд

произнес Митрий.
— Что ты сказал? — Царь вскинул глаза и вдруг улыбнулся. — Ах да, начать… Ну, конечно, кто же, если не я?
Дмитрий, казалось, смеялся, но темно-голубые глаза его смотрели серьезно, строго.
— Вы ловите, ловите ошкуя-то, — поворачивая коня, напомнил он. — Я Овдееву накажу, чтоб каждодневно докладывал. Ну и прочий лихой люд забывать не надо — разбойников, прохиндеев, мошенников. Целыми шайками уже на Москве орудуют и живут, говорят, припеваючи. Выловить и пересажать! — Царь нервно махнул рукой. — Всех! Впрочем, это не вам, начальникам вашим заданье. Эх… День-то какой славный! И солнышко, и не жарко. И чего безлюдно так? Спят все, что ли?
Иван улыбнулся:
— Вестимо, государь, спят. Как же не поспать после обеда?
— Хм, спят они… — Дмитрий презрительно усмехнулся. — А вы что же не спите?
— А у нас дел невпроворот, некогда.
Царь вдруг расхохотался:
— Вот и мне некогда. А все остальные, видать, все успевают… Либо ни к чему не стремятся. А потом жалуются — бедно, мол, живем, обнищали все, подачек от государства просят. Эх, приучил Годунов! А вы не спите, а пошевеливайтесь — тогда только из нищеты и выберетесь… Ну, погодите! — повернувшись в седле, Дмитрий погрозил плеткой заборам. — Дайте срок, ужо расшевелю ваше сонное царство! И заборы сроете, и клумбы-цветники разобьете, и детей в университеты отправите… а то и за границу. Вот, кстати, вы ж, кажется, в Сорбонне учились?
— Да, государь.
— Вот и заходите ко мне, скажем… ммм… на той неделе! Поговорим. А пока — прощайте, некогда с вами.
Стегнув коня плетью, царь ускакал, разбрызгивая грязь по заборам. А приятели, переглянувшись, подозвали пробегавшего мимо парнишку:
— Эй, паря, где тут хоромы Гермогена Ртищева?
— Это парсунника-то? — ковыряя в носу, переспросил мальчишка. — А эвон, где ворота нараспашку. Вы заходите без опаски — собаки там нет… Зато есть сторож с пищалью, коль с воровством каким пришли — выпалит! — Парень с уважением покачал головой. — Третьего дня Петруху Драчливы Руки прострелил насквозь. Так и помер Петруха-то, кончился. А хотел, вишь ты, дровишек украсть да пропить. Не наш он был, Петруха-то, с Остоженки, наши-то все Гермогена-парсунника знают — уж никто за ворота не сунется. Да и брать у него нечего — злата-серебра не нажил, все на парсуны свои извел.
— На парсуны… — задумчиво повторил Митька. — Знать, хороший человек Гермоген. Художник!
«Хороший человек» проживал в хоромах небольших, но славных, из аккуратно рубленных в лапу тесаных бревен. Две избы на подклете соединялись переходом — сенями, к которым было пристроено высокое резное крыльцо с галереей, к сеням же примыкала и высокая — в три этажа — повалуша, или светлицы, как ее называли по-новому. Кому спальня, кому крепость, а здесь, судя по большим стрельчатым окнам, — художественная мастерская. Все строения были крыты дорогим смоленым тесом, более дешевая дранка использовалась лишь для амбара и бани. Во дворе чисто, чинно, никакой живности — гусей, кур, уток — не видать, как и не слышно, чтобы где мычали коровы либо блеяли овцы.
— Кто такие, зачем? — Едва приятели заглянули во двор, сидевший на галерее седенький мужичок без лишних слов наставил на них длинный ствол увесистого, узорчато изукрашенного ружья — мушкета — с недешевым кремневым замком.
— Иван Леоньтев сын с Дмитрием, приказу Земского служилые люди, к господину Гермогену Ртищеву по важному делу.
— Господин Гермоген давно уже не принимает никого ни по каким делам, — улыбнувшись, поведал сторож. Он говорил по-русски довольно чисто, но все равно чувствовалось, что это не был его родной язык. И борода не русская — небольшая, аккуратно подстриженная, остренькая, — да и одет в короткий польский кафтан.
— Не принимает? — усмехнулся Иван. — А ты, мил человек, передай, что мы служили с его покойным братом, думным дворянином Андреем Петровичем!
— Вы — люди Андрея Петровича?! — положив на лавку пищаль, изумился старик. — И — по важному делу?
— По важнейшему!
— Телеша! Эй, Телеша! — обернувшись к двери, громко закричал сторож.
— Чего, дядюшка Джон? — Выскочивший на зов парнишка на вид лет четырнадцати — светленький, темноглазый, шустрый — с любопытством уставился на гостей.
— Лети наверх, доложи господину — пришли с Земского двора, двое, покойного Андрея Петровича сослуживцы…
— Не надо никуда бежать. — На опоясывавшую светлицу галерею вышел осанистый седобородый старик в теплом бархатном кафтане, накинутом поверх потертого камзола, вполне европейского по покрою, и сурово посмотрел вниз. — Андрея, говорите, люди? Пошто пожаловали? Что, Овдеев ваш послал?
— Нет, у нас дело личное.