Отряд

тогда не сказал нам?
— Просто-напросто не успел… Или не был до конца уверен. Вот и изобразил… просто изобразил…
— А может, предчувствовал смерть?
— Может… Да что теперь гадать? Кстати, парсуна сгорела.
— Или выкрадена до пожара.
— Выкрадена? — Иван посмотрел на Митьку. — Нет, друже, не думаю. Если пожар — дело рук ошкуя, то ему выгоднее уничтожить парсуну… И вот поэтому мы с тобой, Митрий, должны вспомнить, что такого там было нарисовано… я бы сказал — необычного.
— Да ничего там не было необычного, разве что вместо человечьей головы — медвежья.
— Избу, избу вспоминай… Там ведь часть избы была нарисована… правда, скупыми штрихами, но разобрать можно.
— Избу… — Митрий почесал затылок. — Ну, стол был изображен, икона, печь… О! Картина с ветряными мельницами, в раме!
— Молодец, Митька! — закричал Иван. — В самую точку. Именно картина, да еще с мельницами… Нечасто такие украшения на Москве встретишь. Нечасто.
— Что ж нам теперь — по чужим избам ходить? Так ведь не пустят.
— Ходить, и верно, не нужно, а вот прикинуться ценителем картин можно… Вот ты, Митрий, и прикинешься.
— Согласен. Но почему я?
— Все знают, что ты книжник. А прикинь — Прохор вдруг начнет картины собирать? Даже я — уже подозрительно, скажут — с чего бы? А ты, верное дело, никаких подозрений не вызовешь. Где книги, там и картины.
Митька тряхнул головой:
— Вообще, так.
Иван походил по горнице и, остановившись напротив ребят, приказал:
— А теперь — за работу, парни. Ты, Митрий, по лавкам пройдись, по торжищам пошатайся, ценителем картин прикинувшись… впрочем, тебе и прикидываться не надо. Тебе же, Проша, дело потяжелее…
— Я согласен!
— Прогуляйся до пожарища, глянь, что там да как… Только никого не опрашивай — этим Галдяй заниматься будет. А вот трупы осмотри: как именно их убили?
— Да дырки от пуль там, говорят.
— Глянь точно — какие дырки, от пуль ли, или, может, от чего другого? Да, и в кабаки заглянуть не забудьте — поспрошайте там насчет татей, о своих делах забывать тоже негоже.
— Понял. — Прохор спешно поднялся с лавки, и приятели, простившись с Иваном, отправились по делам.
Иван же, немного посидев и подумав, решительно вышел в сени, направляясь в соседнюю горницу — к Галдяю Сукину. Хорошо б тот оказался один… если не один, придется под благовидным предлогом вызвать парня во двор… Ну, помоги Боже! Перекрестившись, Иван толкнул дверь:
— Здорово, Галдяй!
Обрадовался — помог-таки Господь, Сукин сидел за столом в гордом одиночестве. Даже, вернее сказать, угрюмом.
— А где все?
— На торжище поехали, купчин неправедных наказывать. Ондрей Василич лично возглавил, а мне сказал — над делом порученным думать. Вот я и думаю, — Сукин вздохнул.
Был он небольшого роста, тощенький, с круглым, несколько вытянутым к подбородку лицом и чуть оттопыренными ушами. Глаза непонятного цвета, скорей — светло-серые, волосы русые, длинные, кое-как стриженные, кафтанишко куцый — из рукавов далеко выглядывали руки в цыпках.
— Тебе сколь лет-то, детина?
— Шестнадцать.
Да-а… Иван покачал головой — в самый раз для такого сложного дела.
— Что, Ондрюша мордует?
— Да… не особо пока… Правда, наказывал, чтоб к его возврату все выучил… «блуд», «толоки» какие-то… Не знаю, у кого и спросить. — Парень с надеждой посмотрел на молодого чиновника.
— У меня спроси, — ухмыльнулся тот. — Повезло тебе — я ведь случайно зашел. Шел вот мимо, дай, думаю, загляну, поболтаю с Ондрюшей… Это что у вас за бочка? — Иван кивнул в угол.
— У купца Дюкина изъяли, — охотно пояснил Галдяй. — Мясо протухшее… солонина.
— Протухшее? — Иван наклонился, понюхал. — А вроде не пахнет. Ну, да ладно — ваши дела. Кстати, ежели купец на неправду государю пожалуется, вас вместе с начальничком вашим, Ондрюшей, батогами на площади отдубасят.
— Батогами… — Подьячий испуганно хлопнул глазами. — Больно, наверное?
— Конечно, больно! Что, не били никогда?
— Не-ет…
— Ничего, — цинично обнадежил Иван. — Еще впереди все. Слушай, а ты не из тех ли богачей Сукиных, что держат на Никольской лавки?
— Родич я им, — парень кивнул. — Дальний. Так, седьмая вода на киселе.
Иван уселся на лавку и доброжелательно усмехнулся:
— Ну что, седьмая вода? Ты, кажется, спросить что-то хотел? Так давай, пока время есть, спрашивай.
— Ой, сейчас, господине! — Обрадованный подьячий вытащил из-за пазухи клочок бумаги. — Я тут записал даже… Эвон…
Иван протянул руку:
— Давай-ка сюда… Ага… «блуд» и «прелюбодеяние»… Что, разницы не чувствуешь?
— Нет, господине.
— Напрасно.