Отряд

А разница большая: блуд творят люди незамужние, неженатые, по обоему хотению… И смотрят на это сквозь пальцы.
— А если не по хотению?
— А если не по хотению, то это уже не блуд, а пошиб — сиречь насилие. Ежели девку кто пошибнет, тому наказанье светит — епитимья, ну да там еще и много чего. А девке раньше одна дорога была — в монастырь.
— И правильно сие! — неожиданно улыбнулся Галдяй. — Конечно, гулящих девиц в монастыри отправлять надо — уж там-то они постом, молитвою да Господнею волей живо исправятся!
— Либо монастырь под себя исправят, — Иван хохотнул. — Случаи такие бывали, и часто. Ну да пес с ними, с гулящими, к нашим делам вернемся… Значит, «прелюбодеяние». Это, братец ты мой, куда большее преступление, нежели блуд. Прелюбодеяние — когда хотя бы один — или одна — женат или замужем. За такие дела могут и от причастия лет на пять отставить.
— Господи, помилуй! — Подьячий перекрестился.
— Читаем далее, — продолжил Иван. — Пошиб… ну, это я уже рассказал… Теперь — толока. Это когда девку не один насильничает, а сразу несколько. Преступленье, к слову сказать, довольно распространенное среди простонародья. Ну, наказанье — сам понимаешь… Все у тебя?
Галдяй потянулся к перу:
— Погоди, милостивец, запишу… А наказанье-то какое?
— Про то в грамотах судейских сказано, там и прочти… Называются, кажется, «аще муж от жены блядеть». Записал?
— Угу…
— Молодец… — Иван потянулся и смачно зевнул. — Чегой-то Ондрюши долго нет…
— Так он сказывал — вернутся к вечеру токмо.
— К вечеру, значит… Ин ладно, попозже зайду. Тебе вообще, как тут, нравится?
— Да ничего, — покраснел подьячий. — Вот дело поручили. Не с кем-нибудь — одному. Первое у меня такое. Боюсь — не справлюсь.
— А что за дело-то?
— Да пожар на Покровской. Хоромы сгорели и трое людей.
— Ну, пожар — не убийство. Может, сами и виноваты, скорее всего…
— И язм так мыслю, — закивал Сукин. — Токмо вот люди-то, говорят, прежде убиты… Ондрей Василич говорит — сами перепились да разодрались — слово за слово. Друга дружку пришибли да случайно сронили светец или там свечечку — вот и пожар. Может такое быть?
— Запросто.
— Вот и Ондрей Василич сказал — возиться тут долго нечего.
— А вот тут он не совсем прав… — Иван ухмыльнулся и посмотрел в окно на золотые купола Успенского собора. — Видишь ли, тут осторожненько надо… Пожар дело такое. Вдруг поджог? За такое дело и батогов отведать можно!
— Батогов?!!
— А ты как думал?
Подьячий погрустнел и, тяжко вздохнув, с надеждой взглянул на Ивана:
— Что ж делать-то?
— Как что? Работать. Тебе дело поручено? Вот и действуй. Место происшествия перво-наперво осмотри, опроси свидетелей — соседей там, или, может, кто мимо проходил… Особо выспроси — не было ли каких врагов у сгоревшего хозяина, ладил ли тот со слугами… Слуг тоже проверь — кто такие?
— Да как же их теперя проверишь?
— Соседи, друг мой, соседи! Все видят, все слышат, все знают! Это только с виду московские заборы высокие, а присмотришься — из каждого уши торчат. Лучше не хозяев, а хозяек допрашивай — они-то, бедные, день-деньской дома сидят, редко куда выезжая, вот, от нечего делать, наверняка по соседским дворам взглядами любопытными шарят. Смекай!
Махнув рукой, Иван направился к выходу.
— Благодарствую, — провожая, низко поклонился Сукин.
— Не за что пока… Ты вообще не стесняйся, заходи за советом — не откажу.
Вернувшись в свою горницу, Иван первым делом подошел к окну и увидел, как по крыльцу, одергивая куцый кафтанчик, торопливо спустился Галдяй и, отвязав от коновязи неказистую казенную лошаденку, потрусил в сторону Китай-города — напрямик к Скородому.
Солнце прорвалось-таки сквозь палевую пелену облаков, с утра затянувших небо. На душе сразу стало веселей, радостней, и Галдяй даже улыбнулся с лошади шедшим навстречу девицам. Улыбнулся и тут же скукожился, опустив плечи, — подивился собственной смелости. Вообще-то он девчонок робел, стеснялся. Всего стеснялся — оттопыренных ушей, рук, из куцего кафтана выглядывающих, происхождения своего непонятного — вроде бы и родственник знаменитым богатеям Сукиным, а вроде — и нет, не особо-то они его признавали. Девки, правда, не прошли так просто мимо, оглянулись со смехом — и тем самым еще больше смутили Галдяя. Лошаденка его угодила ногою в широкую щель между деревянными плахами, коими была замощена улица, едва не скопытилась, а вот подьячий не удержался в седле, громыхнувшись прямо в грязную лужу. Ой как смеялись прохожие — мелкая торговая теребень, мальчишки… А девки… Уж так хохотали, уж так… А Галдяй не расстроился — воспринял все, как должное — вот всегда так!