Отряд

Ну, никогда не везет — что уж с этим поделать? Хотя, с другой стороны — не везет, это как посмотреть! Родич он, конечно, Сукиным дальний, одначе те ж подсуетились, устроили вот на Земский двор подьячим, шутка ли! Теперь надобно все сделать, чтоб на этой должности удержаться, носом землю рыть с утра до ночи…
Насколько возможно очистив одежку от грязи, юноша, не обращая внимания на насмешки, взобрался в седло и поехал дальше. Ну, подумаешь, в лужу упал, с любым может случиться… Зато солнца еще больше стало! Этак быстро высушиться можно. Галдяй снова улыбнулся… Пока какой-то рыжий отрок, нагло ухмыльнувшись, не бросил в коня камень. Лошадь дернулась, подскочила, и незадачливому всаднику стоило больших трудов удержаться в седле. И все ж удержался! Посмотрел вокруг горделиво — вот вам! И, подбоченясь, поехал дальше, гадая: может, кончится скоро его невезенье? В приказ вот взяли, должность положили, жалованье, дело доверили важное.
Пожарище подьячий увидал сразу: мудрено было не увидать черную выгоревшую проплешину, отчетливо выделявшуюся среди других строений. Спешившись, Галдяй старательно походил по следам пожара — помня совет Ивана, тщательно осматривал место происшествия. Правда, так ничего и не высмотрел, сказать по правде, сапоги только испачкал. Отойдя, нарвал у какого-то забора лопухов, наклонился, вытирая сажу… Выпрямился, глянул… Господи, а лошади-то нет! Угнали! Или, может, сама отвязалась, ушла?
Ругая себя самыми последними словами, Галдяй побежал по улице, смешно размахивая руками. Лошадь! Надо же — лошадь! Казенная! Подбежал к каким-то мужикам:
— Вы лошадь не видели?
— Лошадь? Не, не видали. А что, сбежала, что ли?
Не слушая их, парень побежал дальше — позабыв про стеснительность, приставал к каждому встречному:
— Лошадь не видали? Лошадь? Гнедая такая, с попоной старой…
Нет. Никто не видел. Свели!
В самых расстроенных чувствах Галдяй вернулся обратно к пожарищу. Двое белоголовых пареньков, босоногих и тощих, взобравшись на остатки забора, показывали пальцами на подьячего и смеялись:
— Лошадь свели! Лошадь свели! Вот раззява!
— Чем хохотать, лучше б сказали: не видали ль лошадь-то? — обиженно вздохнул Галдяй.
Ребята захохотали еще громче:
— Не, лошадь не видали… Видали цыгана. Верно, он и свел.
— Ну да… — Подьячий взъерошил пятерней заросший затылок. — Видать, он, больше некому. А вы кто ж такие? Здешние?
— Знамо, здешние, — с важностью отозвался один из парнишек, на вид чуть постарше другого. — Эвон, в той избе раньше жили.
Он показал на дымящиеся развалины. Галдяй пожал плечами:
— Что, сгорела изба-то?
— Не сгорела, — шмыгнул носом отрок. — Приставы развалили…
— Чтоб огонь не прошел, — звонким голоском дополнил второй. — Пожар тут недавно был. Большунный — страсть!
— Пожар… — Галдяй покивал и поинтересовался, много ли народу сгорело.
— Да не много, — мазнул рукой старшенький. — А, почитай, все, что на сгоревшей усадьбе жили.
— Все трое! — с важностью выказал свою осведомленность младший. — И хозяин, и оба его слуги — и молодой, и старый.
— Хозяин-то, Гермоген Петрович, хороший был. Чудной, но хороший. Парсуны все малевал. Бывало, нас во дворе поставит — рисует, то «поретрет» называл. Похоже.
— И не «поретрет», а «портерт». Парсуна такая. — Перебив братца, младшенький поковырял в носу. — А когда не нас, когда просто во-он ту березину рисует или улицу — то «пэй-заж» называется.
— Чудной был боярин — это ж надо, краски дорогущие на нас тратить да на какую-то там березину!
— А слуги его тож рисовали? — Галдяй уселся на бревно рядом с поваленным забором — надоело уже стоять.
— Слуги-то? Не, слуги не рисовали. Дядька Джон все по двору с пищалью ходил, воров пасся, хоть Гермоген-боярин всегда говорил, что красть у него нечего.
— Дядька Джон? — тут же переспросил Галдяй, стараясь придать голосу некое удивление, что, впрочем, получилось у него плохо — ну да мальчишки не обратили внимания, малы еще были, наверное, лет по девять-десять.
— Дядька Джон — аглицкий немец, — пояснил старший.
— А второй слуга у них Телеша Сучков был, — младшенький не отставал от брата. — Молодой парнище, противный. Нас увидит, догонит — обязательно затрещину даст или подзатыльника. Вот уж гад ядовитейший!
— Типун тебе на язык, Михря! — заругался старший. — Он же помер. Телеша-то в огнище сгорел, а ты его — гадом.
— Гад и есть… — Младшенький утер сопли. — Знаешь, что он со мной на заполье делал? Потом расскажу.
— А что делал? — тут же поинтересовался подьячий.
— Да так… — Видно было, что пареньку не очень-то хотелось рассказывать, а