Отряд

прикинулся. Дескать, из Тихвинского посада господин Дмитрий Терентьев к господину купцу Джерому Смиту по важному лесоторговому делу. Ой, Иван, ты б видел, что тут началось! Приказчики, как слово «лес» услыхали, так слетелись, словно щуки на малую рыбу — проходите, мол, уважаемый господин, в горницу, присаживайтесь. Ну, уселся… А купца, Смита этого, нет — в Архангельск уехал. С приказчиками разговаривал — я тебе скажу, народец ушлый. Такое впечатление — они скоро весь наш лес спилят и в Англию вывезут! А, кроме леса, еще и пеньку, и лен.
Иван усмехнулся, кивнул:
— Понятно, Англия корабли строит. Ну, черт с ним пока, с лесом, даст Бог, все не вывезут… — Юноша вдруг замолк, прислушался. — Да что там за крики такие?
— А! — вдруг рассмеялся Митрий. — Галдяй Сукин лошадь казенную потерял.
— Как потерял?
— А так… Ездил, говорит, на пожарище… Пока видоков опрашивал — свели. А кто свел — не знает.
— Ну, дела-а… — Иван едва сдержал смех. — Ладно, утешу потом Галдяя. Ты про англичанина говорил?
— А, да, — Митька взъерошил рукой волосы. — В общем, с приказчиками мы говорили долго — и о лесе, и о пеньке, и о льне, — договорились почти о продажах, за Смитом только дело осталось… А какое выгодное дело, Иван! Эх, были б лишние деньги… Слушай, а давай — в компаньоны! Жалованьем скинемся, Прохора еще возьмем, и…
— Давай-ка, Митя, о лесе после поговорим. Сейчас — о картине. Узнал что?
— Да, о картине, — оторвался от радужных планов Митрий. — И эту картину я видал — висит в кабинете хозяина, Джерома Смита, мне ее специально старший приказчик показывал — я ж еще любителем парсун сказался: «Как, и ваш хозяин их собирает? Вот славно-то! А можно взглянуть? Ну, хоть одним глазком». В общем, взглянул. Кабинет большой, справный, печи круглые, с изразцами, — но там на них не тюльпаны, а какие-то хоромы, замки. И картина на стене не одна — множество. Пейзажи, портреты… Та, которая с мельницами, в уголке висит скромненько.
— Значит, не Джером…
Митрий задумчиво почесал за ухом:
— Погоди, Иване. Тут так, с маху, не решить. Хорошо бы еще выяснить, не делал ли кто с тех картин списков. Ну, копий, как их французы называют. Признаюсь, эта мысль мне уже позже пришла… Ничего, выясню… Так, теперь — о Никодиме Рыле. Тот тоже оказался в отъезде, в Каргополе, но супружница его показала, что картину Никодим покупал, но не для себя, а в подарок какому-то важному чину, какому — она не ведает. Ничего, вернется Никодим — расскажет!
— А когда вернуться должен?
— Да через месяц.
— Добро. Выясни. — Иван покосился на дверь — в коридоре по-прежнему шумели. — Да что же они орут там?
— Ясно что — над Галдяем насмехаются. Лошадь-то он проворонил.
Встав с лавки, Иван заложил руки за спину и прошелся по горнице:
— Что-то Прохора долго нет.
— Ничего, явится, — Митрий махнул рукой и задумался.
Какое-то время в горнице стояла тишина, прерываемая лишь раскатами хохота за стеной и в коридоре. Иван подошел к окну, полюбовался на оранжевый закат с длинными черными тенями соборов и башен, потянулся и, взяв с подоконника кувшин, налил в стоявшие там же кружки квасу. Протянул Митьке:
— Будешь?
— Благодарствую. — Парень долго пил, а когда напился, поставил опустевшую кружку на стол и, хитро прищурившись, посмотрел на Ивана. — Иване, а у тебя рублев десять не будет?
У Ивана было не десять, а куда больше, и хитрый Митька об этом был прекрасно осведомлен. Потому и спрашивал.
— А на что тебе такие деньжищи? — удивленно осведомился Иван.
— Да так… — уклончиво отозвался парень, потом не выдержал, усмехнулся: — Лесопильную мельницу на Тихвинке-реке хорошо бы поставить. Я уж с англичанами договорился — на паях, а потом и сами выкупим.
— Мельницу? Лесопильную? — ахнул Иван. — Ну, ты и авантюрист, Митька! А пошто в Тихвине?
— Оттуда бревна вывезти легче — по рекам сплавить иль на баркасах-насадах. Да и лесок один на примете имеется. Хороший такой лесок… и недалеко. На Москве-то, чай, уж все леса поделены — боярские либо царские, либо там, где ни рек, ни дорог нету.
Иван задумчиво посмотрел на приятеля:
— Знаешь, Митька, почему я тебе эти деньги дам?
— Потому что я тебе — брата вместо.
— Не только поэтому… — Юноша неожиданно улыбнулся столь светлой и лучистой улыбкой, что Митрий даже не сомневался, кому она предназначена. Не ему — Василиске, сестрице. — Видишь, Митя, ведь получается, что ты у Василисы — един прямой родственник, тем более — мужеска пола… И лесопилка эта, вернее, часть доходов с нее Василиске вроде как приданое будет. Ну, а прогорим — уж останется бесприданницей, всего-то и дел!
— Ну, Иване, — выслушав, восхищенно присвистнул Митрий. —