Отряд

сорвал лопух — сапог отчистить, позвал ушедшего вперед спутника:
— Долго еще?
— Ничо! — живо обернулся тот. — Эвон, видишь, заборы? Там.
Заборы Галдяй видел. Знатные были заборы, истинно московские, тянувшиеся сплошным неперелезаемым частоколом из толстых, остро заточенных на верхушках бревен.
— И как же мы там пройдем?
— Да пройдем… — беспечно отмахнулся рыжий. — Тут меж усадьбами проходец имеется.
Проход меж усадьбами действительно имелся, узкий такой, темный, — только был тщательно заколочен толстенными досками. Что, однако, ничуть не обескуражило провожатого. Нагнувшись, он без видимых усилий оторвал пару досочек снизу, отвел в сторону, так, что вполне можно было пролезть.
— А тропка-то нахоженная! — на ходу заметил подьячий.
Гришаня обернулся с усмешкой:
— А ты думал?! Я ж тебе говорил — пройдем.
Просочившись между заборами, они оказались на широкой улице, прямо напротив широко распахнутых ворот какой-то усадьбы, судя по множеству привязанных у коновязи возов — постоялого двора или корчмы.
— Жди здесь. — Поздоровавшись с пробегавшим мимо мужичком, Гришаня скрылся в корчемной избе, оставив подьячего скучать в обществе привязанных лошадей, лениво жующих сено. Скучал он, правда, недолго — рыжий выскочил назад быстро. Оглянулся и, подмигнув, протянул руку:
— Давай два алтына!
— Э-э, — прищурился Галдяй. — А вдруг обманешь?
Гришаня засмеялся:
— Да не обману, не боись. Чего мне обманывать-то? Ты ведь сюда еще много раз придешь.
— Коли понравится, чего ж не прийти? — согласился подьячий.
— А чего ж не понравиться-то? Конечно, понравится, — уверил рыжий. — Знаешь, тут какие девки? Ну, давай алтыны!
Немного покочевряжась — приятно было чувствовать себя вполне самостоятельным человеком, могущим щедро заплатить за любые удовольствия, — Галдяй со вздохом вытащил пару монет:
— На!
— Ну, вот, — попробовав монеты на зуб, удовлетворенно скривился Гришаня. — Стало быть, слушай. Пойдешь сейчас в корчму, скажешь — поклон, мол, дядьке Флегонтию — и сразу по лестнице, наверх, в горницу. Там девчонка сидит, прядет, светленькая такая, в сарафане лазоревом. Вот она и есть. Смотри, не говори ни слова — гулящие то не любят, — сразу целуй в уста да сарафан рви.
— Так прямо и рвать?
— А как же, коли за все уплачено?
— Ну… — У Галдяя аж глаза загорелись, до того захотелось сорвать сарафан с гулящей девчонки. Так прям и представил! Входит… нет, вбегает, кричит: «На колени, дщерь беспутная!» — а потом сразу — долой сарафан, рубаху… А дальше уж захватывало дух — раньше-то у Галдяя никогда девки не было, эта, стало быть, первая.
— Она хоть ничего, красивая?
— Глаз не оторвешь! Ну, удачи! Потом во двор выйдешь, на следующий раз столкуемся.
Эта последняя фраза несколько успокоила Галдяя: раз Гришаня договаривается с ним на следующий раз, значит, не такой уж он и пройдоха, несмотря на то, что рыжий, да к тому же — косой.
— Давай, давай, не трусь! — похлопав подьячего по плечу, Гришаня ловко закинул монеты за щеку.
Ухмыльнувшись, Галдяй с видом бывалого человека вошел в постоялую избу. Тут же громко, как научил Гришаня, поздоровался:
— Поклон дядьке Флегонтию.
Никто и ухом не повел: хлебавшие из общей миски какое-то варево угрюмые мужики, как хлебали, так и хлебали, а шустрый корчемный служка деловито протирал стол. Тоже не обернулся. Да не больно-то и надо. Несколько обидевшись на этакое невнимание, подьячий поискал глазами лестницу, нашел, поднялся… Пока все шло так, как и говорил рыжий. Ага, вот и горница. Зажмурив глаза, Галдяй толкнул дверь… И, подняв веки, застыл: на лавке у самого окна сидела красивая голубоглазая девка с толстой золотистой косою, одетая в лазоревый сарафан поверх вышитой белой рубахи, и, что-то вполголоса напевая, сучила пряжу.
Вот она, светленькая! Гулящая девка. Ага, вот посмотрела с улыбкою. Зовет!
— М-мых!
Застонав, подьячий скинул кафтан, тигром бросился к лавке и, запрокинув девчонку, принялся целовать в уста, одновременно раздирая руками рубаху. Душа Галдяя пела! Ну, вот оно, вот оно… вот сейчас… Впервые!
Бац!
Девчонка вдруг вывернулась, ударила его ладонями по ушам и дико заверещала:
— Тятенька! Маменька! Братцы! Помогите, в своем дому чести лишают! Ах ты коркодил вислоухий! — Девица ухватила прялку да со всего размаху треснула ею по башке незадачливого насильника.
— Ай! — обиженно закричал тот. — Ты чего дерешься-то, тля? Иль двух алтын мало?
— Ах, тля?! — Девчонка с неожиданной силой оттолкнула от себя подьячего и угрожающе замахнулась прялкой.
Быстро сообразив,