Отряд

могло такого быть, чтобы целовальники и прочая кабацкая теребень не знали бы в лицо приказных из той чети Земского двора, что непосредственно занималась уличными разбоями, кражами и прочей водочно-торговой мелочью. Конечно же, их здесь хорошо знали. А вот Ивана, Прохора, Митьку и уж тем более Галдяя — нет! На том, видно и строил свои расчеты хитрый Овдеев. Молодец. Что и сказать — молодец. Нет, в самом деле…
— Капусточки не угодно ли?
Снова целовальник! Ох, не зря он так настойчиво пристает. Вот, сейчас снова выпивку притащит.
Иван не пил, пригублял, а потому, принюхавшись, сразу отметил для себя резкий запах принесенного целовальником напитка — ну, ясное дело, перевар да еще с какой-нибудь дурь-травой — зельем.
— Ну, пора мне, — шумно попрощавшись с Михайлой, Иван, покачиваясь и глупо ухмыляясь, направился к выходу.
У самой двери остановился, подав знак своим… и почувствовал, как двое невесть откуда взявшихся парней взяли его под руки:
— Домой сведем, брате!
— Пустите! — пьяно дернулся молодой человек. — Сам дойду.
— Не, господине, доведем! — Парни ухмыльнулись и, оглянувшись по сторонам, живо потащили Ивана в темный проулок…
Опа! Затащив, один сразу рванул кафтан, другой — пояс… Ему-то Иван и зарядил от всей души промеж глаз, как когда-то учил Прохор. Впечатавшись спиною в забор, тать изумленно выкатил глаза. Второй тут же выхватил из-за голенища ножик, блеснувший в свете луны волчьим недобрым глазом, и молча выбросил руку вперед — Иван едва успел пригнуться и крикнуть:
— Митька, стреляй!
Да, на кулаки, собственные и Прохора, тут надежда была малой, — слишком уж стремительно все происходило. Юноша упал лицом в траву… И тут грянул выстрел.
Митрий не промахнулся, хоть и темно было, и целился, считай, наугад, — крепкая пуля отбросила в темноту схватившегося за грудь лиходея. Другого утихомирил подбежавший Прохор, хватил разок кулачищем, второго удара не потребовалось.
— Молодцы, — поднявшись, похвалил Иван. — Как там Галдяй, не замерзнет?
— Не. Мы его в траву положили, да и ночь теплая.
Нагнувшись, Прохор потрогал шею подстреленного и уважительно шмыгнул носом:
— Наповал. И впрямь — молодец Митька!
— Не он бы — точно б отведал ножичка, — тихонько засмеялся Иван. — Не думал я, что они так обнаглеют — прямо у самого кабака начали. Нахалюги.
— Непуганые ишшо! — Прохор старательно связывал руки задержанного крепкой пеньковой веревкой. — Ничо, этого на правеж выставим — ужо все про подельничков своих расскажет.
— Расскажет, — ничуть не сомневаясь, кивнул Иван и, холодно улыбнувшись, добавил: — Каты у нас славные, дело свое знают.
— Не виноват я, дяденьки, — заканючил тать.
— Вот кату про то и расскажешь. И про целовальника не забудь.
Тать дернулся:
— Так ведь он, Потаня-целовальник, главный-то лиходей и есть! А язм что, человеце мелкий…
— Вот, молодец, — похвалил Иван. — Не кочевряжишься. Так мы с тобой, глядишь, и без ката договоримся.
— А как же?! — воспрянул духом молодой лиходей.
Свадьба устроилась по московским меркам — скромно. Гостей было немного, большей частью — лучшие друзья, ну и приказные. Невесту украшала Филофейка-подружка, младший ее брательник, Архипка, сидел за столом под строгим присмотром Митрия. Прохор наконец-таки привел свою зазнобу — Марьюшку, дочку Тимофея Анкудинова, владельца нескольких кузниц. Незнамо как он там уговаривал ее батюшку отпустить дщерь — может, и никак, сманил просто, — однако привел, явил-таки друзьям свою красавицу. И впрямь красива оказалась девушка: очи блестящие, синие, долгая, с лентами, коса. По обычаю, мужчины сидели за столом с мужчинами, женщины — с женщинами (нет, лучше уж сказать — девушки с девушками, так оно верней будет). Митька, на правах шурина, предлагал, правда, сделать по-европейски, как, к примеру, во Франции иль в иных странах, — девчонок с парнями за один стол посадить, позвать музыкантов.
— Цыть! — на это загодя еще ответил Прохор. — Ты послушай только, о чем на Москве говорят! Мол, царь-государь польские обычаи не к добру вводит, русскому де духу противные — танцы премерзкие, игрища, баб к мужикам садит. Это про самого царя так говорят, а что про нас скажут? Боюсь, и не скажут ничего, а красного петуха пустят. Нет, уж лучше гусей не дразнить.
Ну, не дразнить так не дразнить, — вполне резонно ведь сказал Прохор. Так и порешили — по-старому свадьбу сладить, по обычаям московским. Дело несказанно облегчалось тем, что свадебка-то молодой вышла: жених с невестой оба были сироты, а, стало быть, за неимением маменек-тятенек, дедушек и прочих родственников, не было и старичья средь гостей, даже посаженого