Отряд

странные, необычные.
— Не засматривайся, — охолонул служку хозяин. — Девку, как наши с сарожских лесов возвернутся, отправим на Матренины выселки, в Заозерье. Сыну Матрениному как раз жениться приспела пора. Вот и женим! Матрена за выкупом не постоит — баба честная.
— Честная, — Никодим согласился. — Только сынок ейный, говорят, дурень. Тридцать лет, а все в штаны писается.
Демьян Самсоныч хохотнул:
— А нам какое дело, что дурень? Наше дело — девку в кабалу сбыть да с того поиметь. И ведь поимеем! Повезло нам с этими беглыми. Ишь, паш-озерскими прикинулись, змеи… Отродясь там таких не бывало!
— Ну, девку — Матрене, того здорового — беломосцу заболотскому Ивану в боевые холопы, а куда содомита?
Содомита! Митька закусил губу — это вот как раз про него. Видать, тоже разглядели в бане, сообразили что к чему.
— А содомит, Никодиме, — главная наша добыча! — явно похвалился хозяин. — Акулина Блудливы Очи помнишь ли?
— Это с Заборья, что ли?
— Его.
— Жуть человечишко! — Никодим, судя по паузе, перекрестился. — И как такого препоганца земля носит?
— А то не наше дело, — снова засмеялся Демьян Самсоныч, пребывавший, похоже, в отличнейшем расположении духа. — Давненько Акулин у меня мальца-содомита просил. Вот, дождался. Заплатит щедрейше!
— То я гостюшек на наш двор привез, — не преминул напомнить Никодим. — Что, так и будем их посейчас держать? А ну как иные гости нагрянут? Людишки-то наши когда еще с Сарожского лесу придут? Может, зря мы их туда послали?
— Не глупи, Никодим. — Хозяин постоялого двора желчно сплюнул. — Куда ж еще за зипунами посылать? Не на Пашозерье же? Чай, в тихвинских-то краях навар куда как жирнее.
Оба — господин и слуга — засмеялись.
«В сарожских лесах… за зипунами… — в смятении думал Митрий. — Так вот почему на постоялом дворе столь малолюдно — людишки-то по сарожским да тихвинским лесам лиходейничают, промышляют. Не постоялый двор это, а самое настоящее разбойничье гнездо! Вертеп! Как бы вот теперь отсюда выбраться-то, помоги Господи».
Митька хотел было перекреститься, да не успел — снова жутко залаял пес.
— Да что он все блажит?! — недовольно буркнул хозяин. — Ладно, плесни-ка ему вчерашних щец, Никодиме. Да опосля спустишь с цепи — пущай по двору побегает.
Услыхав такое, отрок похолодел — выбраться из-под крыльца у него сейчас не было никакой возможности: Никодим и второй слуга находились где-то совсем рядом, а на крыльце сидел на скамейке хозяин.
Загремела цепь. Раздалось глухое ворчание, лай и громкий голос слуги:
— Господине, а он рвется куда-то!
— Ну, рвется — так пусти, — засмеялся Демьян Самсоныч.
Митька сжал кулаки и приготовился бежать. Мокрая грудь его тяжело вздымалась. Вот сейчас, вот-вот… Никогда допрежь не пробовал остроты собачьих зубов, как-то до сей поры Господь миловал. Интересно, велик ли пес? Наверное…
Пес зарычал, взлаял и наконец бросился… Только вовсе не под крыльцо, а — судя по лаю — к воротам! Однако…
— Тут какой-то монах, господине! — прокричал Никодим. — Просит приютить до утра.
— Приютим, раз просит, — сипло отозвался Демьян Самсоныч. — Ты придержи пса-то…
— Так лучше его обратно на чепь, не то вырвется.
— На чепь, так на чепь, — к вящему Митькиному облегчению согласился хозяин. — Давай монаха сюда… Ага, бредет, вижу. Бог в помощь, человеце Божий! Пошто в этаку непогодь странствуешь?
— Анемподист я, монах с онежских ловен, тонник, — голос ночного гостя оказался силен и благозвучен — легко перебивал дождь. Только вот говорил чернец как-то не совсем по-русски, с каким-то чуждым, смягчающим звуки выговором. Весянин?
То же самое спросил и Демьян Самсоныч.
— Я по рождению карел, — пояснил гость. — С рождения и крещен в обители Шуйской. Беда у нас, Господи! Неведомы люди, ночью напав, разграбили тоню, многих рыбаков убили, иных разогнали кого куда.
— Что за люди? — хозяин проявил любопытство. — Да ты проходи, проходи, святой человече, на дожде-то не стой.
По ступенькам прогрохотали шаги. Стихли. Загремела цепь. Правда, пес уже больше не лаял, видно, привык к чужому запаху, и лишь иногда глухо ворчал. Немного выждав, Митрий осторожно выбрался из-под крыльца — пес, зараза, залаял!
— Тихо, тихо, собаченька, — пробираясь мимо собачей будки, ласково прошептал отрок. — Ну, полаял — и будет. Эвон, лучше покушай.
Наклонившись, Митрий пододвинул к будке деревянную плошку с каким-то холодным, щедро разбавленным дождевой водицею, варевом. Пес довольно заурчал, даже вильнул хвостом. Ну и псина — огроменная, как дождевая туча! Но, кажется, зверина не злая. Кушай, собаченька, кушай.
Благополучно