Отряд

— Как я вышел на ваш след…
— Да, интересно…
— Как ни странно — через гребень. Тот самый, что вы подобрали, убив несчастного Федотку… Парнишка-то чем вам помешал? Неужто посчитали за соперника?
Овдеев цинично кивнул:
— Щенок вполне мог занять то место, на которое нацелился я.
— Поэтому вы убили еще и сына боярина Ивана Крымчатого, племянника воеводы Федора Хвалынца, Ртищева, наконец!
— Ртищев был обречен, — хмуро согласился Ошкуй. — И не только тем, что занимал мое место. Он, сволочь, слишком много узнал. Даже напросился ко мне в гости — сидел вот в этом самом кресле… болтал, так, ни о чем… Но я догадался, почувствовал — подозревает!
— И слуга Телеша Сучков подсыпал ему яд, — продолжил Иван.
Овдеев ухмыльнулся:
— Догадливый. Телеша, видишь ли, содомит. Я то узнал, присматриваясь к Ртищеву… на том и сыграл. А он, дурачок Телеша, захотел много денег… дурачок…
— Как же ему их не захотеть? Убить трех человек, устроить пожар, — на одно лампадное масло, небось, ушла немалая сумма. Заработал парень, что и сказать. А вы, значит, не захотели платить? Ай-ай-ай…
— А вот тут ты не прав, друг мой! — неожиданно расхохотался Ошкуй. — Телешу убил не я, а ты и твои люди. Вы ведь его отыскали? И что я должен был делать? Телеша — опасный свидетель. Честно говоря, не ожидал, что Галдяй Сукин вообще до него доберется. Не ожидал!
— Нехорошо недооценивать людей.
— Как и переоценивать.
— Да уж, — согласно кивнул Иван. — Ефим Куракин — он тоже вам мешал?
— Да! Мог занять место… Потомок знатного рода.
— И князь Михаил Скопин-Шуйский? Вы ведь даже меня нацеливали на него! А потом он вдруг неожиданно стал мечником — и надобность в его убийстве отпала. Теперь он вам не мешает… Постойте-ка! — Юноша закусил губу. — Это что же, значит…
— Вот именно! — глухо расхохотался Овдеев. — Совсем скоро я получу думный чин! Не от этого царя, так от следующего…
— Что?!
— И стану во главе всего Земского двора, а это власть, почет, сила! И заметь — всего я добился сам. Сам! Я ведь из худородных, как, впрочем, и ты… Отец мой, обедневший дворянин, запродал меня в холопы… О! Как надо мной издевались! Били каждый день, однажды чуть было не сожгли… впрочем, не буду рассказывать.
Глаза Овдеева вдруг засверкали, голос зазвучал громко и страстно, чувствовалось, что ему давно уже хотелось выговориться, быть может, даже подсознательно оправдать себя. Наверное, эти слова он не один раз уже мысленно повторял сам себе, и вот сейчас явно был рад неожиданно представившейся возможности… на что и рассчитывал Иван.
— Я был умен с детства, — хищно раздувая ноздри, продолжал Овдеев. — Быть может, будь я глуп, меня бы не задевало ни чванство, ни грубость, ни непроходимая тупость сильных мира сего. Сам посуди, я достиг известных чинов благодаря лишь собственному уму, силе, способностям, добирался к власти трудно и долго, да что там говорить — положив на это целую жизнь! А какой-то глупый недоросль получает все на блюдечке! Просто так! Потому что он — из знатного и древнего рода. Может быть — тупого, злобного, выродившегося, но древнего. Все должности заполонили эти тупые ублюдки! Справедливо? Нет. И я решил… в детстве еще решил: если представится случай, восстановить попранную справедливость. Не только для себя восстановить, но и для таких, как ты, Иван, для таких, как люди из твоего «отряда». Жаль, что ты слишком поздно это понял. А мы ведь могли быть вместе!
— Как с Ондрюшкой Хватом? — скривил губы Иван.
Овдеев кивнул:
— А, ты и это знаешь.
— Догадаться несложно. В приказе явно был соглядатай, — слишком уж многое утекало. Оставалось лишь вычислить — кто.
— Умен, умен, — покачал головой Ошкуй. — Честно говоря, жаль, что ты не со мной. Жаль. И даже сейчас ничего не просишь.
— Ты все равно не поверишь… — Иван отбросил в сторону холодную вежливость.
— Верно. По сути, ты уже мертвец. Хочешь еще что-то спросить?
— Не спросить, — Иван улыбнулся. — Сказать.
— Ну, говори, говори…
Пленник прищурил глаза и заговорил негромко, чуть слышно, постепенно повышая голос:
— Ты говорил о местничестве. Все правильно говорил, хорошо… Конечно, несправедливо, чтобы какой-то дундук занимал важную должность лишь по праву рождения. Это вызывает недовольство и зависть. Да-да, именно зависть. И не простую, а смешанную с той дикой злобой, что всегда ходит рука об руку с завистью. Это как раз твой случай, Овдеев! Ты ведь не просто убивал людей — ты делал это жестоко, наслаждаясь страданиями! Вскрывал грудные клетки, вырывал внутренности, срезал жир. И чем дальше, тем больше тебе это нравилось. Да и приятно было, и совесть оставалась спокойной, — всегда хорошо