Отряд

росточку, но бодренькая, с лицом умным, веселым, с хитрым таким прищуром. Одета опрятно — в телогреечку вышитую, поверх шушун теплый, суконный, нашивка поверх зеленая, с золотом — богата, видать, старушка, инда все знают, не бедная. Да и убрус на голове знатный: плат тафтяной длинный, серебром вышитый. Боярыня, а не бабка Свекачиха! Да и как иначе-то? Знал Митька — а то и многие знали, — не только гулящих девок содержит Свекачиха, но еще и сводничает: не один десяток свадеб по ее указке справили, да не какая-нибудь голь перекатная, а купцы-гости важные — Самсоновы, Некрасовы, Корольковы. Богаче их, чай, на посаде Тихвинском нету, так с чего Свекачихе-то в бедности маяться?
Бабуся сидела на крыльце в специально вынесенном резном полукреслице. Чуть позади, по правую руку ее, важно стоял Федька Блин, дальше, в сенях, бестолково бегали девки.
— Ну? — завидев Митьку, умильно улыбнулась бабуля. — И подойди-ка поближе, отроче!
Митька сделал шаг вперед, не доходя крыльца, поклонился:
— Дай Бог здравьица!
— Да Бог-то дает, дает, — хрипловато расхохоталась Свекачиха. — А ты не стой под крыльцом, иди ближе, вот так…
Митрий поднялся к самому креслу, поклонился… Бабка цепко ухватила его рукою за подбородок:
— Не дрожи, отроче… Дай-ко хоть посмотрю на тебя.
Взгляд у Свекачихи оказался неприятный, оценивающий, словно у конокрада, глаза бесцветные, рыбьи. А в остальном — бабуся как бабуся. Опрятная такая старушечка.
— Так чьих будешь, паря?
— Введенский…
— Угу… беглый, значит…
— Да я…
— Цыть! — Свекачиха притопнула ногой, обутой в изящный красный сапожок. — Когда я говорю — слушай, не перебивая. И не пасись! Что беглый — оно и к лучшему. Я верных людей не выдаю… А вот уж ежели не будешь верным, — старуха почмокала губами, — Коркодилу велю отдать на растерзание! Ты, чай, видал Коркодила-то?
— Да видал…
— Худ ты больно. А так — пригож. Сиротинушка, значит… То тоже неплохо. Не знаю, что с тобой посейчас и делать? Откормить, что ли? А, ладно… Инда, с Онисимом хочешь быть?
— С ним.
— Ну, будь, — Свекачиха наконец отпустила подбородок парня. — Понадобишься — кликну.
Не глядя больше ни на кого, поднялась с кресла и, повернувшись, скрылась в избе. Федька Блин поклонился вослед хозяйке и, обернувшись, выругался:
— Чего тут стоите, зенки таращите? Идите работайте. На сегодня с вас — по две деньги.
— Это всего четыре получается? — нехорошо скривился Жила. — А всегда вполовину меньше было!
— Что было, то быльем поросло, уразумел, паря?! — Подойдя ближе, Федька сунул к самому носу Онисима красный мосластый кулак. — Чуешь?
Вздохнув, Онисим, а следом за ним и Митька покинули двор бабки Свекачихи и направились к Большому посаду. Шли молча — да и чего было болтать? И без всяких лишних вопросов все с Онисимом Жилою было предельно ясно — промышлял он мелкими кражами, да не от себя, а от Свекачихи — с ней и делился. Затем и нового члена шайки привел — показать хозяйке. Ну, показал… Митька передернул плечами — уж больно нехорошее впечатление осталось у него после бабкиного осмотра. Ровно коня выбирала или, там, борова!
А вокруг под ногами в густой зеленой траве стояли хрустальные росы. Сияло голубизной небо, сладко пахло клевером, и в каждой росинке отражалось сверкающее желтое солнце. На монастырских полях крестьяне заканчивали сев. Еще немного — и станут в полный свой рост травы — начнется покос, и там, на монастырском лугу, и здесь, на лесной поляне — тоже монастырской. Весь посад, все лавки, все жители — все вокруг принадлежало Тихвинскому Богородичному монастырю. Ему и только ему — на что у монасей имелась еще от царя Федора тарханная грамота.
Онисим шагал, насупившись, а вот Митрию быстро прискучило идти молча. Да и, честно говоря, не все он еще и вызнал, что мог бы.
— Онисим, а Онисим?
— Чего тебе?
— А этот Федька Блин, я смотрю, гад ядовитейший!
— Да какой еще гад-то! Всем гадам гад.
Ага… Митька был рад, что напал на такую благодатную тему. Быстро — пока не дошли — продолжил:
— И всегда на него управы, окромя Васьки Москвы, не было?
— Хм… — Онисим замялся и, обернувшись, пристально посмотрел на отрока. — А ты-то откуда Ваську Москву знаешь?
— Да так, слыхал, — лениво отмахнулся Митрий и, вспомнив вчерашний разговор, добавил: — Человек в своем деле знатный.
— Знатный, — испуганно оглядевшись по сторонам, передразнил Жила. — Меньше болтай, дольше проживешь. С неделю уж как сгинул Василий. Может, в чужедальнюю сторонку подался, а может, и вовсе пропал — при его-то делах всякое может быть.
— Да уж, — тихонько хохотнул Митька. — Уж теперь-то Федька Блин силу почуял. Небось,