Отряд

Онисим остановил Митьку и, чуть отойдя, критически осмотрел. — Ой, чушка грязная! Иди хоть к колодцу, морду ополосни. Да быстрее, быстрее.
Пожав плечами, отрок пошел к колодцу, ополоснулся, снова пригладил волосы, длинные, темно-русые, густые.
— Ну, вот, — теперь Онисим вроде бы остался доволен. — Эх, рубаха-то у тебя грязна.
— Ну уж другой нету, — обиделся Митрий. — Да и сапог не припас.
— Эх, голь-шмоль перекатная.
— Эй, вы там скоро? — донесся с крыльца повелительный голос Васьки Блина. — Быстрее, шпыни ненадобные, поспешайте, ежели плетей не хотите отведать!
Плетей не хотелось, а потому поспешили. Да так, что Митька споткнулся на крыльце, расквасив до крови нос. Пришлось Онисиму бежать за водицей, уняли кое-как юшку.
В горнице на широкой лавке, развалившись, сидел богато одетый толстяк с бритым лицом, или, как принято было говорить, — «со скобленым рылом». В левой руке толстяк держал увесистый серебряный кубок, в правой — плетку, коей время от времени похлопывал себя по зеленым сафьяновым сапожкам. В сапожки были небрежно заправлены алые шелковые шаровары, поверх которых была выпущена лазоревая рубаха, тоже шелковая, с узорчатой вышивкой по вороту и подолу, поверх рубахи красовался бархатный ярко-красный зипун с золочеными пуговицами, а сверху внахлест — зеленая суконная чуга — узкий кафтан для верховой езды с короткими, по локоть, рукавами, украшенный тонкой винтообразной проволочкой из черненого серебра — канителью. Под стать чуге и струящийся желтым шелком пояс с позолоченными варварками — шариками на тесьме — и кистями. Рядом с этаким франтом на лавке валялась отороченная беличьим мехом шапка с большим, размером почти что с ладонь, оламом — вызолоченной кованой бляхой с изображением корабля, плывущего по бурному морю под всеми парусами. Корабль этот и привлек в первую очередь внимание Митьки, больно уж был необычен, да и красив. Интересно, сколько вся эта красота могла стоить? Наверное, немало. Значит, незнакомец богат, и весьма. Какой-нибудь заезжий боярин? Скорее всего…
— Этот? — толстяк ткнул пальцем в Митькину сторону и недовольно поджал губы, жирные, лоснящиеся, словно он только что закусывал жирным мясом. А и закусывал, что с того?
— Этот, этот, друже Акулин! — откуда ни возьмись выскочила бабка Свекачиха в обычном своем шушуне, несмотря на теплую погоду, отвесила отроку подзатыльник — кланяйся, мол. Отрок послушно поклонился.
— Подь сюда! — поманил толстяк.
Митрий подошел ближе, остановился, внимательно рассматривая незнакомца. Лицо у того оказалось какое-то бабье, рыхлое, пухлощекое и, кажется, даже беленое! Ну да, беленое! И щеки горят — не сами по себе, румяна! Ну и ну…
— Черен, как ворон, черен! — с каким-то придыханием, явно недовольно, простенал толстяк и, махнув рукою, пожаловался: — Ну не глянутся мне чернявые, ты ж знаешь, бабуля!
— Во прошлое-то лето тебе всякие глянулись, только подавай, — вполголоса произнесла Свекачиха. — А нынче, гляжу, — чистый князь!
— Да-а, — сладко ухмыльнулся гость. — Нынче я многое могу себе позволить… и многих. Не чернявых, а каких хочется! Впрочем… — Он строго посмотрел на Митьку. — Сыми-ка рубаху, отроче!
— Сымай, сымай, — подтолкнула бабка.
Пожав плечами, Митька медленно стащил рубаху, прикидывая, как половчее удрать. А ловчее выходило — через сени к воротам, те как раз были распахнуты, видать, ждали косцов — Свекачиха, кроме девок, держала еще и небольшое хозяйство: коровы, козы, бычок.
— Ой, так и знал, так и знал — тощой-то какой! Ровно диавол! — Толстяк захохотал, манерно прикрыв рот ладонью.
— Да что ж тебе не угодить-то никак, Акулиша?! — не выдержав, плюнула бабка. — Смотри, отрок-то лицом пригож, глазки сереньки… волос и правда темен… но уж не так, чтобы очень.
— Черен, черен, — снова завыл толстяк.
Митька, быстренько натянув рубаху, на всякий случай сделал несколько шагов к двери.
— Словно диавол. Черт, черт, чистый чертушко. Ой, бабуля, что ж ты мне все чертей-то подсовываешь? Беленьких хочу, светлокожих, ласковых.
— Где ж я тебе их возьму? — Свекачиха задумчиво покачала головой.
А толстяк-то — содомит! — проняло наконец Митрия.
Привстав с лавки, содомит живенько подбежал к бабке и, встав на одно колено, молитвенно сложил пред собой руки:
— Найди, найди, бабуля! Приведешь — заплачу златом. У меня есть, ты не думай.
— Да вижу, что есть, — кивнула старуха. — Эвон, платье-то на тебе баское!
— Да уж, не дешевое! — Гость подбоченился и капризно надул губы. — Так приведешь?
— Приведу, приведу, куда от тебя деваться? Брысь, паря! — последнее слово относилось уже к Митьке, который, естественно,