Отряд

человечка верного послал — покрутиться, вызнать.
— Человечка верного — это ты прав, — согласился помощник дьяка. — Я тоже так мыслю. Ну, давай дальше думать. У Акинфия обозники — все из Москвы, здешних ходов-выходов знать не ведают, слепы, как котята, примерно так же, как я бы без тебя с Прошкой…
Митька зарделся от похвалы, опустил очи долу.
— Значит, какой смысл кого-нибудь из обозников посылать? — задумчиво продолжил Иванко. — Просто так — походить по торжищу, сплетен послушать? Оно, конечно, можно и так, коли больше послать некого…
— Акулин! — прервав собеседника, громко воскликнул Митрий. — Акулин Блудливы Очи! Да ты не морщись, Иване, послушай. И что с того, что Акулин — известный всем содомит, это даже и лучше: на посад приехал — ясно зачем, вернее, за кем, никто ведь ничего другого и не подумает. А сам посуди, откуда у небогатого однодворца черт-те из каких лесов вдруг да завелись денежки? И немаленькие!
— Так ты полагаешь, этот самый Акулин Блудливы Очи и есть посланец? — Иван недоверчиво покачал головой. — Нет, вряд ли — приметлив больно.
— Зато появился как раз вовремя! Не поздно и не рано — как раз когда с убийством таможенника вроде бы все улеглося.
— Ой, вряд ли, вряд ли…
— И все равно я б за этим содомитом присмотрел, — уже менее убежденно протянул Митрий.
— Ну присмотри, — нехотя согласился Иван. — Худа не будет. Говоришь, бабка Свекачиха послала для Акулина отроков собирать?
— Ну да, — Митька кивнул. — Потому и не хочу больше на Стретилово возвращаться — опасно. Онисим сказал: ежели к вечеру никого не найдем — плетей отведаем. Честно говоря, собственную-то шкуру жалко. Да и что там высматривать, на Свекачихиной усадьбе? Чего там такого для нас интересного происходит? Да ничего. Срам один, прости Господи!
— Как же ты тогда за Акулином посмотришь, коли к Свекачихе не вернешься? — с усмешкой поинтересовался Иван. — Никак, получается…
— А вот и нет! — Митрий ненадолго задумался. — Я вот что, я за Онисимом послежу — вдруг да он отыскал кого-нибудь, тогда и вернусь, а ежели не выйдет… Ежели не выйдет, можно содомита монашеской братии сдать — пущай в железа закуют, да на правеж его, на правеж!
— На правеж? Для того его с поличным взять надо. И вот что я тебе скажу, Митрий, — Иван понизил голос. — Хотели бы — давно всех взяли. И содомита этого, и бабку Свекачиху. Однако сделать так — неумно поступить. Прав отец Паисий — лучше притон явный, чем тайный — уследить легче. О бабке Свекачихе он мне много чего порассказывал — знать, есть там у братии и глаза, и уши. Притон, он как чирей — в одном месте выдавишь, в другом обязательно новый появится, а то и не один, народец-то грешен, особенно у вас, на посаде Тихвинском!
— Да уж, — обиделся Митька. — Уж каких только слухов о нас, тихвинцах, не ходит по Руси-матушке! И драчливы-то мы, и злы, и завистливы. Можно подумать, в других местах все сплошь богоугодные странники проживают.
Иван неожиданно рассмеялся:
— Ты губы-то не дуй, парень! В словах тех доля правды есть. Вот я. К примеру, не так давно на Тихвинском посаде живу, а и то заметил — люди здесь, по сравнению с теми же ярославичами, москвичами, владимирцами, куда как свободнее себя ведут, несмотря на то что каждый обители платит. И окна в домах делают на манер немецких, и мебель — не одни сундуки да лавки, многие и бороды бреют, и платье шведского покроя носят, и себя уважают — подойди-ка, хоть и монастырский служитель, обратись непочтительно — могут и в морду!
— Уж это само собой, — улыбнулся Митрий. — Если есть за что — обязательно в морду зарядят, спроси хоть у Прошки.
— Да, тихвинцы — народ ну если и не свободный, то себя таковым чувствующий! Мне кажется, все потому, что они мир иначе видят. Много с иноземцами знаются, много ездят. Для тихвинского купца, хоть и мелкого, летом в Стокгольм смотаться — все равно как за угол помочиться сходить. И шведы для вас вроде как и враги, а вроде и партнеры торговые. Не поймешь!
— Так мир-то, Иване, он разный. Не простой, сложный.
— Вот то-то и оно, что вы именно так и мыслите! — Иванко хлопнул себя ладонями по коленкам. — А на Москве вовсе не так! Там — не для всех, правда, но для очень многих — мир просто устроен: есть Святая Русь, и есть поганцы — немцы-латынники. На Руси все правильно, все справедливо, а в иных странах, соответственно, погано. И ездить-то туда — грех страшный, как и с иноземцами знаться.
— Чудно! — удивился отрок. — Нешто и впрямь так?
— К сожалению, так, Митрий. Думаю — и не я один — нехорошо то. Нечего от иных стран закрываться. Согласен, порядки там странные, во многом нам непонятные, но ведь и хорошее есть, чему и поучиться не грех. Вот, к примеру, хозяйство…
— Э, Иване, — Митька замахал руками. — О