Отряд

— неурожаи, голод. Вот и пили питухи что придется.
Сивоволосый служка живо спроворил новому посетителю глиняную кружку ядреного напитка и маленькую мисочку кислой прошлогодней капусты — зажевать. Больше никакой еды в кабаках не полагалось, хочешь щей похлебать — иди в корчму или на постоялый двор, а сюда не есть — пить приходят. И пьют крепко! С того питухам разоренье, а царевой казне прибыток, о том присмотрщик за кабаком заботится, не красть да питухов не обирать обещав, на чем и крест целовал, клялся, оттого — целовальник. А в помощниках у него юркие парни — кабацкая теребень — они и перевар подливают, и капустку подносят, а если кто перебрал, так и домой отведут за особую плату. Пока, правда, перебравших вроде бы не наблюдалось, рановато еще… хотя, нет, вроде бы похрапывал кто-то под лавкой, определенно — похрапывал.
За столами сидело уже десятка полтора человек, судя по одежке — мелкие купцы, припозднившиеся с торгов однодворцы, артельщики — плотники или мастеровые. Наверняка имелись и лоцманы, и матросы с баркасов, оставалось лишь их выявить да разговорить, зацепиться языками. Денег пока вроде хватало… Иван тяжко вздохнул, вспомнив это «пока». Чего душой кривить — деньги таяли, как снег жарким майским днем. Ну, на прожитье да на пропитание, положим, уходило немного, зато отбить все претензии Введенского монастыря к Митьке и Василиске стоило немаленьких денег. Да, выданное дьяком разбойного приказа серебро неумолимо подходило к концу. Приходилось экономить — еще пара недель, и, пожалуй, хоть на паперть иди христарадничать, а ведь еще дела делать да потом до Москвы добираться. Тут призадумаешься, завздыхаешь.
— Что, мил человек, вздыхаешь? — На скамью рядом с Иваном опустился здоровенный мосластый мужик с пегой всклокоченной бородой и красными мозолистыми руками. Мокрый армяк мужик так и не снял, лишь распахнул на груди и теперь дожидался служку с заказанным переваром.
— Чего вздыхаю? — Иван улыбнулся. — А грустно чего-то, да дождь, собака, льет — на улицу, носа не замочив, не выйдешь.
— Да уж, — охотно согласился мужик. — Мефодий сегодня. А на Мефодия дождь — так сорок ден дождь, примета такая.
И в самом деле, как раз сегодня был очередной церковный праздник, день священномученика Мефодия, епископа Патарского, известного на Руси как Мефодий-перепелятник. С этого дня люди, охотившиеся на перепелов, — их так и называли, перепелятники — специально наблюдали за озимыми: ежели над полем летят паутины да носится мошкара — там и будут перепела собираться, так и жди удачи охотничьей.
К столу подбежал служка, поставил с поклоном кружицу:
— На здоровьице!
— Козьма Куцее Вымя, артельный староста, — подняв кружку, улыбнулся мужик. — Ну, за знакомство!
— Иван, Леонтьев сын, торгового гостя приказчик, — в свою очередь представился Иванко. Выпили. В голове зашумело.
Козьма с укоризной качнул головой:
— Чтой-то ты мало пьешь, Иване!
— А я вообще… — Выдохнув, юноша справился с нахлынувшим опьянением. — Вообще малопьющий.
— Малыми кружечками, что ль, пьешь? — хохотнул артельщик. — Поня-а-атно.
И больше как отрезало — с выпивкой не приставал. Сам-то пил сколько хотел, а знакомца нового не неволил. Дальше, слово за слово, пошла беседа. Козьма оказался не местным, из Новгорода, однако в Тихвине бывал не впервой и многих здесь хорошо знал. Этим и воспользовался Иванко: сославшись на указ мифического купца — своего хозяина, — стал выспрашивать подробненько про лоцманов да баркасы.
— А купчине твоему в которую сторону плыть-то? — полюбопытствовал артельный староста. — По Волхову аль по Мологе да Чагодоще — к Волге?
— В Стокгольм, — негромко отозвался Иван.
— А, в Стекольны, — по-своему обозвал шведскую столицу плотник. — Знаем сей град.
— Бывал, что ли? — Юноша недоверчиво моргнул.
— И не раз, — спокойно, без всякого хвастовства, отозвался собеседник. — Нашим гостям торговым избы там ладили да амбары. Ино до осени не успели, остались и на зиму — с подрядчиком познакомились, вот как с тобой, в корчме, после и свеям домишки рубили. Энгельберт Хазер, подрядчик, хоть и лютерской веры, а человек оказался честный. На верфях подрабатывали, где корабли рубят. Ух, я тебе скажу, и кораблищи — огромные, не то что наши карбасы. Океанских плаваний суда, понимать надо!
— Так ты, чай, и лоцманов знаешь, и карбасных?
— Знаю, — Козьма улыбнулся. — Не всех, но многих. Вишь, во-он, у дальней стены, на лавочке, человечек сидит. Не, не тот, что башкой пьяной к стене привалился, другой, рядом, в немецком кафтане.
— Белобрысый такой?
— Угу. То Терентий Ухо, как раз из заморских лоцманов будет. Свести тебя?
— Давай.