Отряд

хохотнули, а Митька вздрогнул: откуда бабка узнала про их отношения с Мулькой? Неужто сама девчонка и нажаловалась? Так она ж немая. Значит, кто-то другой сболтнул. Ну а кому что за дело? Разве что Онисиму? Да, похоже, что больше некому! Тот ведь мог, змей, чисто из зависти наябедничать, мог. Хотя и с Мулькой-то в прошлый раз нехорошо вышло — обиделась девка, явно обиделась. Не донесла б про расспросы… Не донесет — немая. Кстати, тоже интересно, где ее носит? Что-то на дворе не видать.
Этим же вопросом вдруг озаботилась и Свекачиха. Почесала задумчиво подбородок, зыркнула на всех собравшихся.
— Чтой-то я Мульку не вижу. Неужто запропала куда?
— Матушка, вели слово молвить, — подала голос какая-то замызганная гусиным пометом оброчница.
Бабка милостиво кивнула:
— Инда, Катерина, молви.
— А Гунявая Мулька, матушка, поутру еще о чем-то шепталась с Федором да все кланялась, видать, отпрашивалась на посад.
— Отпрашивалась? Чтой-то Федор мне не сказал? Забыл, наверное. Инда, спрошу опосля — чего этой дщери на посаде делать? Ладно, молитеся да спать! Завтрева разрешаю отдохнуть, в честь праздника.
Все радостно поклонились:
— Да возблагодарит тебя Господь, матушка!
— Ладно, ладно, — довольно оскалилась бабка. — Помните мою доброту!
Завалившись вместе с оброчниками на сеновале, Митька не засыпал — думал. Сена было немного, покосы только еще начинались, и не очень-то удобно лежалось — жестко, хотя оброчников сие обстоятельство ничуть не смущало — храпели так, что, казалось, снесет крышу. А вот Митрию не спалось, и не потому вовсе, что жестко. Очень уж хотелось докопаться — с чего б это именно сегодняшним вечером бабка Свекачиха организовала подобную суету?
Что суета была организована специально, у Митьки сомнений не было — видел, сопоставлял, размышлял, — не зря ведь прозвали Умником! Зачем, зачем бабке все это? Что хорошего в суете да гаме? Неразбериха, вот что! Никто никого не замечает, все орут, носятся, как заполошные. Спроси кого — видали ли где… ну, хоть того же Федьку Блина? Так точно ответят, что вроде как где-то рядом бегал, да вот отошел куда-то. А, скажем, о содомите Акулине Блудливы Очи никто и не вспомнит — есть он на усадьбе, нет ли? Кому какое дело. Ага! Так, может быть, именно в этом и дело?
Если вдруг спросит кто — хоть монастырский контролер-служка, — где в ночь на Ивана Купалу был тот-то и тот-то — никто ведь и не ответит наверняка. Только приблизительно — вроде как был, а может, и не было. Хитра бабка Свекачиха, ой, хитра! Скрывает на всякий случай какое-то дело. Вроде бы и не очень это надо — скрывать: кому тут доносить-то?
А может быть, как раз и надо?! Может быть, и есть кому доносить, неужто судебный старец Паисий совсем уж без присмотра сей притон оставил?! Не оставил, тут и гадать нечего. Значит, есть, есть здесь у Паисия верный человечек, как говорится — глаза и уши, только бабка не знает кто и на всякий случай пасется. Паисий умен, доброхота своего Иванке не выдал, что понятно: тот тут ненадолго, выполнит задание и уедет. Уедет…
Так и они с Иваном уедут, и он, Митрий, и Прохор. Господи, неужто удастся из нищего жития вырваться, вольным человеком себя почувствовать?! Впрочем, Митрий и сейчас вроде как вольный…
Только если б не Иванова заступа, так давно б словили, заковали бы в железа, клеймили б, как беглого. А может, и казнили бы лютой смертию другим в назидание.
Слава те, Господи, не оставил, сподобил в государевы люди выбиться! Государству Российскому послужить — то славно! Вот как раз сейчас и послужить — вызнать все, за тем и послан! Так что не спи, не спи, Митрий! Федьки Блина на усадьбе нет, Мульки, еще нескольких холопов, самых здоровых, да и содомит Акулин что-то носа не кажет. Где они все? А может быть, вот как раз к утру и вернуться должны? Притаиться у ворот, посмотреть…
Стараясь не шуметь, Митька поднялся на ноги и, приоткрыв воротца, выскользнул в ночь. В молочно-кисельном небе висели белые звезды. Тихо было кругом, лишь вдруг загремела цепь. Коркодил, псинище! Как же Митька про него не подумал?! Сейчас вскинется, гад хвостатый, лаять начнет — пробуй тут проберись хоть куда тайно. Эх, делать нечего, придется до утра выжидать.
Странно, но пес почему-то не лаял. Заинтригованный отрок замедлил шаг, присмотрелся… и не поверил своим глазам! Напротив ворот, у собачей будки, на корточках сидела Гунявая Мулька и, что-то ласково мыча, чесала псинищу брюхо. А тот развалился, повизгивая от удовольствия, махал хвостом да все норовил лизнуть девчонку в нос.
Вдруг что-то почувствовав, Мулька резко обернулась и вздрогнула. Пес тут же поднял голову, зарычал.
— Тихо, тихо, — негромко произнес отрок. — То ж я, Митрий.