Отшельник

он и резво обежал стол.
Загородив Элле Арнольдовне дорогу, он схватил ее за руки и выдохнул:
– Ну… Еще триста!
Элла Арнольдовна брезгливо сморщилась и ответила:
– Пятьсот.
– Ладно, пятьсот, – обреченно кивнул Вертяков.
– И домашний кинотеатр в приемную.
– Ладно, будет, – и Вертяков решительно кивнул еще раз.
Элла Арнольдовна помолчала минуту:
– Хорошо, я согласна.
Потом она помолчала еще немного и добавила:
– Ну почему, чтобы получить прибавку к жалованью, нужно обязательно устроить скандал? Может быть, ты мне объяснишь?
Она посмотрела вниз и неожиданно увидела, что только что произошедшая нелицеприятная сцена подействовала на Вертякова весьма оригинальным образом.
Он снова возбудился, и это было заметно невооруженным глазом.
– Ах ты, мой маленький! – улыбнулась Элла Арнольдовна, – ты опять хочешь! Ну, сейчас я тебя успокою.
И Элла Арнольдовна привычно опустилась на колени.

Через полчаса после разыгравшейся в кабинете Вертякова сцены Элла Арнольдовна приоткрыла дверь и, заглянув в кабинет начальника, сказала:
– Борис Тимофеевич, к вам Сысоев.
– Пусть зайдет, – благодушно ответил Вертяков.
Элла Арнольдовна исчезла, и вместо нее появилась массивная фигура Анатолия Викторовича Сысоева, которого Толяном, а тем более Зубилом называли теперь только за глаза.
Начальник службы безопасности подошел к столу шефа и пожал милостиво протянутую ему руку. После этого он сел в кресло напротив Вертякова и закурил.
– Ну, как там у нас на фронте безопасности? – посталински шутливо поинтересовался Вертяков.
– Насчет безопасности все нормально, – ответил Зубило, поправив душивший его галстук, – а вот насчет другого…
– Ну-ка, ну-ка, давай, расскажи, – заинтересовался Вертяков, все еще пребывавший в состоянии приятной расслабленности, – что там насчет другого?
– Да крестьяне эти… – Зубило поморщился.
– Какие крестьяне? – Вертяков посмотрел на двигавшиеся губы Зубила и тут же вспомнил горячие и пухлые губы Эллы Арнольдовны.
Ассоциация получилась настолько нелепой и неприятной, что он потряс головой, стряхивая неожиданное наваждение, сел прямо, откашлялся и сказал бодрым деловым тоном:
– Так. Крестьяне. Какие крестьяне? Что там с крестьянами?
– Да эти, из Орехового, там, где кедр рубят.
– А-а-а, эти… – Вертяков вспомнил, о чем идет речь, – ну и что они там?
– Да они оборзели, вот что они! – возмущенно сказал Зубило, – пришли на делянку и базарят не по делу.
– А о чем они базарят-то?
– Не рубите, говорят, наш лес, уходите отсюда! Будто им кто-то разрешил рот открывать.
– Ну и что? – Вертяков пожал плечами, – послали бы их куда подальше и все дела.
– А их и послали. Бригадир послал. Он сейчас в больничке лежит. И еще шестеро рабочих.
– То есть как? – Вертяков нахмурился.
– А вот так. Бригадир говорит – пошли отсюда к такой-то матери, а один из мужиков перекрестился и как даст ему в башню, бригадир с копыт и до сих пор в реанимации. Ну, работяги и завелись, а мужиков человек двадцать было, и все здоровые, да еще с кольями… В общем, побились конкретно.
– И что дальше?
– А дальше… На следующий день – позавчера, значит, братва поехала туда разбираться.
– Разобрались?
– Разобрались. Приехали на пятнадцати машинах и всю деревню раком поставили. Мужиков загасили конкретно, думали, что те угомонятся… Да вот только…
Зубило замялся. Нужно было переходить к более серьезной части повествования, а он знал, что Вертяков не любит плохие вести. Но, зная, что рассказывать все равно придется, он вздохнул и продолжил:
– В общем, ночью мужики подожгли делянку. Ну, не саму делянку, а кухню, два трелевочных трактора и одну палатку. Облили бензином и подожгли. Те, кто в палатке были, еле выскочить успели, один сильно обгорел…
– Это серьезно… – Вертяков достал из пачки сигарету, и Зубило услужливо поднес ему зажженную зажигалку.
– Это серьезно, – повторил Вертяков, – за такое и ответить можно.
Зубило убрал зажигалку в карман и, вздохнув, неохотно сказал:
– Ну, они, в общем, ответили…
– Что значит – в общем?
Зубило помялся и сказал:
– Ну, вчера вечером братва собралась, конкретно побазарили и, как стемнело, поехали разбираться. Машины оставили подальше, чтобы деревенские номеров не запомнили, подошли к деревне и… В общем, подожгли хибары ихние. Четыре штуки подожгли. Так там такой вой поднялся, как на стадионе после гола. Мужики выскочили,