Отшельник

я понял: не жить им.

Третий костер был самым ярким. Вокруг него расположилась большая часть банды – человек десять, – попивая водку, коньяк, виски, текилу и заморское пиво «Грольш». Все это считалось законной добычей, и каждый торопился усвоить свою долю прежде, чем до нее доберется сосед. Умопомрачительная смесь туманила и без того не слишком светлые мозги, развязывала языки – и каждому налетчику позарез требовалось поведать приятелям о своих скромных подвигах. Перебивая друг друга, герои хвастали взахлеб:
– Нет, Колян, ты видал, как я эту зверюгу – влет?…
– Ну, ты тележник, Сиплый. В какой влет? Тявкала издалека и тявкала, никому не мешала… прямо загрызла бы всех лайка вусмерть – смех один.
– Да, братаны, – вы орлы просто: вдвоем шавку замочили, хе-хе. Вон Васька с Жоркой Мажором аборигена как завалили – и волыну поднять не успел, таежник хренов!
– А сам-то ты, Корж, много наработал? – обиделся Колян за приятеля, над которым только что сам подтрунивал. – А когда все сделано было, первым зато метнулся наверх – по ящикам шарить. Герой, твою мать!
Корж побледнел:
– Ты мать мою не тронь, сука. Против псины ты молодец, конечно. Но еще раз поганое свое хайло раззявишь – голыми руками порву!
Как и многие беспредельщики, молодой механизатор Серега Коржов, с младенчества поправший все Божьи и человеческие нормы, остро нуждался в чем-то святом. И таким безгрешным светлым символом, бескорыстной жертвенной любовью оставалась для него старенькая больная мама. Едва ли не половина «зарабатываемых» денег уходила на лекарства. Мама, в свою очередь, любила своего оболтуса слепо и беззаветно. Он для нее навсегда оставался нежным и маленьким. И хотя за плечами его ходок пока не было, на совести ребенка тяжелыми гирьками висели уже семь жмуриков. За маму Корж не задумываясь добавил бы к гирькам восьмую…
По другую сторону костра матерый мужик, статью похожий на медведя, а мордой на вепря, пошерудил в огне палкой, отчего к небу тут же взвился столб искр и пепла. На него зашипели с подветренной стороны те, на кого этот пепел посыпался:
– Что тебе неймется, Утюг? Уйди от огня на хер, лучше коньяку глотни!
Бутылка скрылась в мохнатой пятерне Утюга. Он надолго присосался к едва выглядывающему горлышку. Отвалился с явным сожалением, осторожно держа темную бутыль двумя пальцами, отставил на вытянутую руку, повернул этикеткой к огню, вгляделся и неожиданно выдохнул:
– «Самус»… ох и «Самус»!
Кто-то хихикнул, кто-то громко икнул.
Утюг недобро ухмыльнулся. Верхняя губа его, криво приподнявшись, на мгновение обнажила острый желтоватый клык, отчего сходство бандюгана с вепрем стало стопроцентным.
Опьяневшие флибустьеры продолжали веселиться. Двое поднялись и, покачиваясь, будто морячки на побывке, ушли помогать братве у соседнего костра вспомнить слова песни про Ванинский порт. А у того костра уже и плясать народ порывался. Кто-то полез в рюкзак за тушенкой, почувствовав, что одним луком закусывать текилу уже западло… Один дурик ползал вокруг костра, собирая пустые бутылки, и выставлял их в ряд. Что он намеревался – сдавать их в ближайшем, километрах в семистах, пункте приема стеклотары или палить по ненужной посуде из дробовика – так и осталось невыясненным. На очередном круге сбора стеклянного урожая конечности его подломились, он распластался на земле и захрапел, странным образом попадая в такт доносящимся словам: «пятьсот километров тайга, где водятся дикие звери, машины не ходят туда, бегут, спотыкаясь, олени»…
Вожак расположился чуть поодаль, хотя и в пределах светового круга. Он тоже был хмельным, но далеко не таким веселым, как его легендарный тезка. Впрочем, и княжон поблизости не наблюдалось. Атаману приходилось довольствоваться обществом двоих собутыльников.
– А что, Стенька, может, нам за такой успех накинут чего?…
– Накинут, не сумлевайся, – недобро пошутил главарь. – Сначала догонят, потом накинут.
– Тьфу-тьфу-тьфу! – сплюнул через плечо черноусый Таксист, самый надежный член банды. – Не буди лиха, атаман. И так вон разорались кретины – в Новосибирске слышно. Зря мы затеяли привал. На стрежне Чулыма спокойнее было бы.
– Мне оно надо, что ли? – огрызнулся Стенька. – Ладно, не ссыте вы. Обойдется. На сто верст поблизости никого. Только этот дачник с ленивой прислугой где-то шляется. Повезло ему в этот раз – живым остался. Самому же спокойнее к нам теперь не соваться, не искать на жопу приключений.
– И откуда ты все знаешь, Степан? – подивился третий.
– Слухами земля полнится. – Вожак усмехнулся. – Но слухи верные денежек стоят.