Отшельник

«Петроград» – «Русский Шансон». Просто пример для подражания. Не то что я, вор в законе, авторитет, беглый каторжник и прочая, и прочая…
Он специально приехал в аэропорт проводить меня.
Когда тебя помнят – это всегда приятно.
За время моей томской эпопеи мне удалось только один раз посидеть с ним как следует, поговорить… Это было на следующий день после того, как мне сдали свежевыструганный дом.
Волжанин рассказывал притчи, одна другой чудней и умней, пил водку, как настоящий мужик, загибал истории, как настоящий артист, и Тимур только подмигивал мне, а когда Волжанин вышел на двор до ветру, сказал:
– Во мужик! Такие редко встречаются. А главное – не какой-нибудь там барыга, а на радио работает, причем правильное у него радио. Антенну видел? Уже стоит. Говорят, что через несколько дней начнется вещание.
– Да, – ответил я и икнул, – мужик правильный. И мы с ним сильно похожи. Наверное, если мне удастся дожить до его лет, стану таким же.
– А уж по части жиненно-философских бесед – просто дока.
В этот момент Волжанин вернулся со двора, и мы продолжили вечеринку.
Когда вернусь из Питера, нужно будет встретиться. Чувствую, что и он относится ко мне с большой симпатией. Это значит – у меня появился новый друг. А друзья – штука редкая. Их нужно беречь.

Я видел много городов. В России, в Европе, в Америке. Некоторые потрясали меня размахом и грандиозностью, поражали величием или древностью, но для меня нет на свете города лучше моего Петербурга.
Я люблю Петербург всегда. Ночью и днем, зимой и летом. В будни и в праздники, разноцветным и серым. Но больше всего я люблю его промозглым, мокрым, блеклым и блестящим одновременно. В межсезонье. На зыбкой грани, которая отделяет зиму от весны, а быть может, осень от зимы. Они абсолютно одинаковы по внешнему виду – эти стыки. Та же туманная сырость, то же грязое снежное месиво под ногами, тот же таинственный полумрак и пронизывающий насквозь ветер с залива, шумящий голыми ветвями деревьев и хлопающий створками выбитых чердачных окон. Только радостное знание – скоро перемены! – наполняет еще холодный по-зимнему воздух неожиданно теплым весенним дуновением.
А весной я люблю ледоход. Вам не доводилось наблюдать ледоход в Питере? Стоишь в солнечный весенний день, грудью навалясь на чугунные перила Тучкова моста, а от Петропавловки ползут, обламывая друг о друга края, льдины величиной с футбольное поле уютного стадиона, который – вот он, рядом.
Стоишь и наблюдаешь за чайками. Веселые их компании галдят на каждой ледяной поляне, птицы то вразвалочку шествуют, то бочком подпрыгивают, то сидят, нахохлившись неподвижно. И все разом срываются с насиженных мест, стоит льдине, еще даже не начавшей ломаться, попасть в тень нависающей громады моста. Представляете? Все – и сразу, словно страшнее надвигающейся тени нет для них ничего на свете. Каждая из птиц могла бы оставаться на любом обломке льда в абсолютной безопасности, проплыть под мостом – и снова попасть в яркий солнечный свет. Но все чайки упорно взмывают вверх, перелетают на следующую льдину, а когда та начинает приближаться к теневой полосе, история повторяется сначала.
Эти путешествия по замкнутому маршруту бессмысленны, как сама жизнь. Лишь одно существо в природе способно разорвать заколдованный круг. И если глупая чайка вдруг осталась под мостом, если загнанный волк выпрыгнул вдруг за флажки – перед вами не птица и не зверь, перед вами человечья душа. Ибо только люди способны на нелепое преодоление важнейших природных инстинктов, только они могут пожертвовать самой жизнью ради чего-то, чего они и сами объяснить не могут, да и не понимают толком…
А у людей тоже все по кругу. Снова тот же рейс, тот же самолет, тот же противный запах туалетного дезодоранта. Вечное дежа вю. Мне уже кажется, что и стюардесса – именно та, которая лапшу мне на уши вешала про «великую русскую речку Обь».
Я лечу в Петербург. Нет, не насовсем, мне полюбилась и моя сибирская фазенда – мой первый настоящий дом, к которому я успел прикипеть всем сердцем. И я непременно должен вернуться в него. Вернусь к тем, кто меня ждет, кому я сейчас нужен: к Тимуру, к Афанасию…
Но никогда мне не увидеть уже Семена, который так был похож на меня… И молчаливого Макара не увижу больше.
Мы похоронили его на пригорке, под одинокой старой лиственницей, у корней которой рос маленький побег. Лет через двести старая лиственница упадет, а этот побег станет красивым и мощным деревом. И жизнь продолжится. Она всегда продолжается. Вечно…
Третьего дня после разгрома зоны мы сидели во дворе фазенды вчетвером, вечеряли. Вспоминали битву, поминали