Отступник

цена.
А теперь голос молчал, и Саня бездумно шлялся по столице, не зная, куда себя деть.
В Москве он бывал и раньше, поэтому обязательную часть программы – Красная площадь, Кремль, ГУМ, ЦУМ – считал давно выполненной. Да и не хотелось ему в шумный и людный туристический центр. На окраинах тоже неинтересно – новостройки, как и везде.
Саня по наитию вышел из метро на Белорусском вокзале, потому лишь, возможно, что в аэропорту из киоска с грамзаписями звучала старая песня: «… Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный…».
Насвистывая привязавшийся мотивчик, он обошел вокруг вокзала, выпил кружку пива в буфете, присел на холодную металлическую скамью в зале ожидания.
Голос молчал, и Щербакову стало скучно.
Тогда он перешел площадь Тверской заставы и Тверскую-Ямскую и, обогнув небольшую симпатичную белую церквушку, оказался на улице Лесной.
Название улицы ему понравилось, но не понравилось стоящее в глубине огромное современное здание из тонированного зеркального стекла и бетона.
Уткнувшись в собственное отражение на его стене, он нашел себя маленьким и никчемным перед громадой известного коммерческого банка. И из принципа нарочно свернул в первый же горбатый проулок.
Узенький переулок круто спускался обратно к вокзалу и был практически пуст – туристы сюда не забредали, лишь редкие прохожие торопились в метро, да парочка ханыг весьма затрапезного вида топталась перед ближайшим магазином. На них еще можно было пахать – хоть и грязноваты, небриты, но ведь здоровые молодые мужики, – а их, кроме огненной воды, ничего в этой жизни уже не интересовало.
Позади спускавшегося по переулку Шербакова заурчал мощный мотор, и между стоявших у тротуаров отечественных лохматок едва протиснулась широкая морда лимузина с правительственными номерами.
Членовоз плавно и важно спускался с горки со скоростью пешехода. На его заднем сиденье развалилась какая-то чиновная шишка с окаменевшим сытым рылом. Тонированное стекло было приспущено, и когда лимузин поравнялся со Щербаковым, рыло лениво повернулось в его сторону, скользнув невидящим взглядом.
Зато Саня застыл на месте, словно его ноги пустили корни в московский асфальт, и на мгновение перестал дышать. Эту рожу он видел на газетной вырезке, которая лежала в боковом карманчике благоприобретенного кожаного кейса с деньгами.
Правительственный автомобиль скользнул вниз и притормозил у ворот голубого двухэтажного особнячка с белыми колоннами. Ворота стали автоматически открываться, расположенные над ними телекамеры зашевелились, и на крыльце появилась вооруженная охрана.
Мимо остолбеневшего Сани неожиданно резво прошагали давешние пьянчуги. На ходу они одинаковым движением сунули правые руки за пазухи, будто у них одновременно зачесались левые подмышки. Саня автоматически сморщил нос в ожидании собачьей вони, характерной для бомжей, но тут же удивленно поднял брови, уловив аромат дорогого парфюма.
Странно…

Серегу хлопнули по плечу, и, обернувшись, он увидел перед собой поддатого Зяму, одного из зубиловских солдатиков. Зяма хлопнул Серегу по другому плечу и радостно просипел:
– Слышь, Серега, это клево, что я тебя в окно усек. Еле догнал!
Потом он оглянулся и, заговорщически понизив голос, добавил:
– Ты вот что… Ты пацан конкретный, может, посоветуешь… Мы тут с Мешком… Короче, зайдем в эту живопырку, Мешок там сидит. Кирнем и побазарим. Годится?
И он махнул рукой в сторону одной из немногих оставшихся в Томске столовых со множеством шатких пластиковых столиков и длинной стойкой самообслуживания, которая заканчивалась кассой.
Столовая эта заполнялась только в обед, когда сюда со всех окрестных предприятий, словно мухи на дерьмо, слетались работяги, привлеченные дешевизной этого дерьма. Все остальное время поварихи с кассиршей разгадывали кроссворды и перемывали кости знакомым самцам. Знакомые же самцы забегали порой, чтобы пропустить стаканчик. Пойло, разумеется, было паленым, но надежным. Никто никогда не травился. За это самцы поварих любили – и в переносном смысле, и в самом что ни на есть прямом, используя для этой цели небольшую подсобку с продавленным топчаном, пятнистым от соков любви.
Сереге было все равно, куда идти.
Он все еще прислушивался к себе и чувствовал, что ему становится все хуже. Лихорадка Эбонита, похоже, взялась за него всерьез.
Он махнул рукой и обреченно последовал за Зямой.
За крайним столиком, расположенным в стратегически выгодном месте, с которого просматривалось все пространство столовой, а также вход и дверь в подсобку, сидел Мешок.