Ответный удар. Дилогия

мне можно в фильмах про зомби сниматься, а вот этот вот араб — вот — вот меня убьет. Видимо, это были его фрукты. В кармане у меня — всегда пачка мелочи, самых мелких купюр — и ее можно использовать с умом в критической ситуации. Щедрым жестом сеятеля — бросаю деньги на ветер, и пока арабы бросаются на добычу — бреду в сторону взорвавшегося фургона. Болит правая лодыжка… подвернул, кажется, а может что и сломал, болит сильнее с каждым шагом — но это ерунда. Ковыляю к горящей машине… да, она самая машина, и остается только надеяться, что Аль-Малик был там. Я не видел, как он садился в эту машину. Я никому не верю. И ничему.
Дымное пламя лижет металл, черный дым рвется в небо. Кто-то пытается схватить меня — но я отбрасываю руку и упрямо иду к пламени. Ближе… черт, совсем близко. Точно так же, как тогда, в Дамаске… тогда ты выиграл, сукин ты сын, самим тем фактом, что остался в живых. Теперь — ты проиграл и я с удовольствием плюну на твою огненную могилу. И пусть мой плевок для тебя уже ничего не значит… нет, все таки пусть тебе будет хуже, там, в проклятом аду. Видишь, сукин ты сын! Я плевал на тебя! Я плюю на тебя! Ты — не такой как мы! Ты — не один из нас! Ты — предатель, ты предал нас, и ни одна живая душа по тебе и слезы не проронит! Вот — твой джихад! Вот — то, чего ты хотел! Вот — твоя могила!
Я вдруг понимаю, что я кричу все это, кричу по-русски, и огонь так близко — что от жара трещат волосы. А кто-то пытается оттащить меня от огня, но я отталкиваю руку и кричу, выкрикивая в огонь имена тех, кто погиб в Дамаске, на точке нашей резидентуры. Там погибли достойные люди, и их убил ты, сукин ты сын! А теперь — ты горишь здесь, и я на тебя плевал. Плевал я на тебя! Пусть дальше с тобой разбирается тот, ради которого ты предал нас и пошел в свой кровавый поход. А я — на тебя плевал…
Кто-то рывком хватает меня, профессионально бьет расслабляющий и укладывает на асфальт. С усилием поворачиваю голову — и вижу остановившийся тяжелый Форд, ствол НСВ за пулеметным щитом, нацеленный прямо на нас — это армейский спецназ, не полиция даже. Солдаты в черной боевой униформе, кто-то целится в нас, кто-то сдерживает толпу. И Амани, которая вырывается и орет на опешившего офицера, изрыгая страшные ругательства…
Потом — я услышал знакомый, быстро нарастающий рокот, нас придавило звуковой волной, на бреющем — над нами прошел боевой вертолет. От нисходящего потока воздуха — огонь рванулся в нашу сторону, потекла горящая солярка, спецназовцы подняли меня и потащили к машине…
— Будешь?
Я взял бутылку воды, отхлебнул. Закашлялся. Усталость накатывала волной, хотелось лечь, закрыть глаза, и…
— Догадались?
Шеф философски пожимает плечами
— Ну а как же.
— Как?
Он делает такой назидательный жест, указательным пальцем вверх, потом — снимает с моего плеча что-то, напоминающее такие штуки, которые в книжных на книги лепят, чтобы их не воровали. Сантиметра два длиной.
— Объективный контроль!
Расслабился. Признаю — расслабился. Это когда же он мне налепить то успел? А там и успел — похлопал по плечу, мол — давай. Я все себя таким крутым считаю — а мой шеф, он тоже непрост. Как-никак, помотался по командировкам, а начинал — еще в Нагорном Карабахе, во внутренних войсках, совсем еще салагой.
— Что дальше?
Шеф снова пожимает плечами — не видел за ним до этого такого жеста
— Лучшим поощрением является снятие ранее наложенного взыскания, верно? Из этого и будем исходить.
— Он там был. Я видел эту тварь. Даже стрелял в нее.
— Попал?
— Надеюсь…
— Вскрытие покажет.
Горящую машину уже потушили. Подразделение специального назначения из Багдада — оцепило район. Сейчас — прямо на месте берут пробы с тел, найденных в машине, ДНК. Достанут их потом, тут комплексная экспертиза будет нужна — что взорвалось, как взорвалось. Если все подтвердится — дело закроют и сдадут в архив. К облечению многих — никому не улыбается то, что по джихадистским лагерям гастролирует инструктор, достоверно знающий наши методики, применяемые на Кавказе. Один такой — стоит сотню обычных джихадистов.
— Короче три дня отпуска. На устройство личной жизни. Потом — возвращайся на службу. Дел — за гланды.
— Была бы личная жизнь…
— Да что ты говоришь…
Шеф делает удивленное лицо и отходит. Я выбираюсь из санитарного микроавтобуса — как раз для того, чтобы наткнуться на Амани. Она смотрит не в глаза, взгляд какой-то нездоровый, затравленный…
— Обними меня!
Я выполняю просьбу — и мы так и стоим, вцепившись друг в друга. Как потерпевшие кораблекрушение.
— Эти люди… про которых ты кричал…
— Они были моими друзьями, Амани. Он их убил. Всех.
Она молчит. Потом быстро, словно боясь говорит.
— То, что ты сказал… это в силе?