Политический триллер — русские в Ираке, 2020 год. Контрнаступление на исламский джихад.Это совершено новый проект. Совершенно новая книга.Книга не о проблемах и безысходности — а о чести и доблести. О простых русских людях, которые своими усилиями изменяют мир, о гражданских — и о военных. Книга не о том, как отбиваться от врагов — а как перехватить инициативу и перейти в контрнаступление. Книга о том, как можно сделать так, чтобы все было хорошо — здесь, сейчас, а не в сорок первом году, куда вы попали, случайно ударившись головой (и прямо в приемную Сталина).Книга о том, что надо действовать, а не мечтать — опять-таки, здесь и сейчас, а не в прошлом.
Авторы: Афанасьев Александр Николаевич
пацанам динар, прямо тут переодеваюсь. Лучше на берегу этого не делать, могут вещи свистнуть. Беру с собой большую, красную пляжную сумку, ноги сую в пляжные резиновые шлепанцы, на плечи — накидываю как накидку пляжный коврик, на котором я буду загорать. В сумке позвякивает и побулькивает, но это не для меня…
Информаторы у меня есть и здесь. Старый Хамаз — его так зовут — увидев меня, улыбается, встает с места, трясет обеими руками протянутую руку. Хитрые глаза, пропахшая дымом и мясом одежда — ему лет семьдесят, по иракским меркам — аксакал.
— Ас салам алейкум, Хамаз-муаллим.
Хамаз — иракский коммунист. При Саддаме угодил в застенки, чудом выбрался. Саддам коммунистом не был никогда — он наоборот до 1991 года больше ориентировался на Запад, с Дональдом Рамсфельдом ручкался, что кстати, запечатлено для потомков, Советскому союзу не доверял, хоть и торговал с нами — а коммунистов тихо ненавидел. Любимой книгой, говорят, у Саддама была Майн Кампф, которую кстати на Востоке на любом книжном шуке купить можно. Иракскую компартию называли «партия расстрелянных». А Хамаз — в Университете дружбы народов учился, по тем временам смертный приговор. Спасло его только то, что у него родственник в Амн-аль-Хаасе работал, в президентской охранке. Хамаз — русский помнит и добро тоже помнит.
Протягиваю ему побулькивающий и позвякивающий пакет. Это мой подарок. Он с благодарностью принимает, прячет и дает мне свой — объемистый, истекающий соком пакет. Баранина со специями — это для меня. И гораздо больше — соленого местного сыра. Здесь не съесть, да и на пятерых тут. Вечером съедим. Хорошая закуска к чему угодно.
— Все нормально? — тихо спрашиваю я по-русски.
— Да — так же тихо отвечает Хамаз. Он не знает, зачем я приехал. Но если бы тут были какие-то нездоровые движения — а скрыть крупную контрразведывательную операцию почти невозможно — он бы дал мне знать…
— Рахмат.
Возвращаюсь к машине. Укладываю мясо в холодильник в багажнике — а то испортится. Достаю две бутылки с собственноручно заваренным крепким чаем — Липтон все равно, что помои, сладкий и бесвкусный. Иду на берег…
Иракцев уже полно — а я на общественном пляже, на самом его краю. Дальше, у саддамовского дворца — пляж дипломатический, туда просто так не попадешь. Веселятся дети. Мужчины — в семейных трусах до колена осторожно стоят в воде, кто по пояс, самые смелые — по грудь. Арабы смертельно боятся воды, почти никто не умеет плавать — правда, молодежь уже учится. Женщины… не увидите своими глазами, не поверите — многие так и жарятся в своих черных никабах, боятся снять. На пляже, в никабах — смех и грех. Не загорают. Кто-то из женщин тоже заходит в воду, так и не раздеваясь, прямо в черных своих платьях купаются, потом идут сохнуть. Как на одесских пляжах — то тут, то там горят костерки, готовят пищу — на пляж тут выбираются по-серьезному. Дети — кричат, носятся по песку. Хорошо, что на маленьких никабы не напяливают — а это мусульманское место, здесь все и всё видят. Надеюсь, хоть следующее поколение будет другим. На пляж в никабе — мерзость какая…
Я мало чем отличаюсь от других — бородка, семейники. Стелю одеяло, отпиваю из бутылки, какое-то время лежу, оценивая ситуацию. Все тихо. Если бы где-то что-то было — я бы это понял, как бы они не замаскировались. По неестественному поведению и реакции окружающих. Отпиваю еще, поднимаюсь, иду к воде. Вода как парное молоко, привыкать не надо. Осторожно захожу, потом — бросаюсь в воду, загребаю со всей силы. Иракцы смотрят с опаской и восхищением, кто-то из молодежи пытается повторить — но получается плохо. У иракцев тот, кто умеет плавать — подобен богатырю из легенд…
Плыву дальше. Немного похолоднее — но все же вода — теплынь. Достаю из кармана плавок небольшое устройство, надуваю, сую, простите, в трусы — для положительной плавучести. Начинаю медленно дрейфовать в сторону дипломатического пляжа — там купаются вовсю, хиджабных не видно. Охрана, видя длинноногих девиц из разных посольств, выбравшихся сюда в поисках приключений на свои вторые девяносто — сглатывает слюну. Многие надули матрасы и жарятся на них Течение очень слабое…
— Не далеко заплыли?
Голоса иронический. Я поворачиваюсь — до этого я лежал на спине, прямо на воде. Нос чешется — обгорел, наверное.
— Я умею плавать…
Прямо рядом со мной — мужик на матраце. Средних лет, подтянутый, тоже с бородой, подлиннее чем у меня. На левой руке — выделяется чудовищный шрам, как будто руку собирали по частям. Я знаю, что так оно и есть.
— Рад за вас…
Верх матраца — зеленый. У Джейка матрац двухцветный, с одной стороны зеленый, с другой — красный. Красный — сигнал «стоп», зеленый «можно».
