Падальщик

А поскольку больше всего выжило после чумы граждан бывшего СССР, то и язык межнационального общения прежней державы и занял место международного. Правда, значительно упростившись по сравнению с прежними временами. А ещё, и это было самым главным, те, кто выжил, были озабочены и тем, чтобы знания, полученные ими в дочумную эпоху, не угасли и не забылись, не канули в небытие, а передались будущим поколениям. Так появились школы, институты, университеты. Пока — небольшие. Даже крохотные. Но — появились. И это — радовало… А где-то на краю мира, на небольшом острове, над которым круглосуточно стоял световой столб, вечерами молодая, очень красивая женщина вывозила инвалидную коляску, на которой безмолвно и неподвижно сидел мужчина с пустыми глазами. Иногда он шевелился, и тогда сердце той, кто вёз коляску, замирало от ожидания. Но — тщетно. Её подопечный был по-прежнему погружён в непонятное оцепенение, из которого его никто не мог вывести. Она брила, мыла, кормила Михаила, но тщетно: мёртвый, ничего не видящий взгляд. Ледяное окоченение тела. Оно не проходило, несмотря на все старания… Тогда, когда ей сказали вернуть вождя, она пыталась… Старалась припомнить и применить всё, что могло прийти только в голову. Но тщетно… Правая рука вспылил, едва не убил её. Но Левая рука, Щит Вождя, остановил горячего воина, что-то прошептав ему на ухо. И тот подчинился. Николай, староста горожан, открыл портал, и её вместе с Михаилом перевезли на остров, где они и остались. Иногда горожанин приходил, рассказывал новости, привозил с собой дочь Олеси да сына островитянина, который рос не по дням, а по часам, как в сказках. Но всё оставалось тщетным — всё то же ледяное оцепенение… Горожанин бессильно сжимал кулаки, с укоризной смотрел на молодую женщину. Ей казалось, что староста хочет что-то подсказать или посоветовать, но не может… Вновь вспыхивал портал, и гость уходил обратно… А она оставалась с неподвижным телом, когда-то бывшим человеком… Олесе было тяжело. И страшно. Её любимый человек был растением. Мало того — словно сделанным из льда. Сколько она ни мерила температуру, та оставалась постоянной — минус семь. Капли воды конденсировались на его коже, но грудь мерно вздымалась, гоня кислород в лёгкие. Мужчина не ел. Во всяком случае, ни одна попытка накормить или напоить его не увенчалась успехом. Рот просто не раскрывался, несмотря на все усилия. Но вместе с тем он не худел, оставаясь по-прежнему таким же, как и до того, как всё началось… Женщина везла его в коляске по дороге. Иногда привозила на уже начавший подгнивать причал, и тогда его грудь начинала шевелиться сильнее, но больше — ничего… И вновь Олеся с трудом переваливала большое тело на кровать, обтирала его полотенцем, чтобы убрать влагу, оседающую на коже мужчины. Накрывала электрическим одеялом, включала нагрев, в тщетной попытке согреть… Лишь небольшие кучки снега в его комнате говорили о том, что очередная попытка не увенчалась успехом…
…Что такое Бездна? Ничто. А что такое Ничто? Бездна. Есть ли выход из ниоткуда? И дорога из никуда? Жизнь или смерть? Разница? В чём различие между двумя сущностями одного и того же? И время летит сквозь живое и неживое, одинаковое для обоих состояний вещества…
…Прошло лето. Пролетела осень. Наступила зима. Вождю выделили долю. И двое суток воины забивали кладовые подземелья бочками, ящиками, бидонами и мешками. Таскали туши животных и диких зверей, с одобрением глядя на то, как всё устроил здесь Михаил, и с укоризной на не сумевшую оживить его Олесю. Пришла в гости Ирина, её дочь. Причём сама. Без сопровождения взрослых, и её мама со страхом заметила, что её родная кровинка сильно изменилась. Настолько сильно, что уже и непонятно, можно ли считать её родной дочерью. А ещё Олеся поняла, что теперь и её дочурка может очень многое из того, на что способен был лишь когда-то Михаил… Дочь с осуждением смотрела на мать. Целыми днями просиживала в комнате островитянина, не обращая ни малейшего внимания на холод. С матерью было некое отчуждение. И как та ни пыталась, общего языка со своей уже восьмилетней дочерью она найти не смогла. То, что было интересно для взрослой, её ребёнку казалось лепетом младенца. А что интересовало девочку, было абсолютно непонятно матери. Их пути расходились. Навсегда, как подозревала Олеся, плача от безысходности в подушку… А утром поднималась как ни в чём не бывало. Массировала под глазами кожу, чтобы дочь не могла заметить слёз матери. Споласкивала лицо ледяной водой. Готовила еду. Кормила Ирину и собак и ела сама. Потом — обтереть Михаила. Сменить ему бельё на кровати. Прибраться. Постирать. Вывезти безвольное тело на воздух. Снова вернуться. И опять по новой… А дни летят один за другим, и близится Новый год…
…Ёлка, украшенная игрушками.