Падальщик

лицо. С трудом заставил себя расслабиться. Присел на корточки, сбросил с плеч вещевой мешок, пошарил внутри, вытащил квадратную буханку белого пышного хлеба, изготовленного умной машинкой, протянул девчушке:
— Вот. Возьми. За то, что испугал тебя.
Иринка медленно-медленно протянула синие от холода руки, усеянные цыпками, осторожно взяла буханку:
— Это мне, дядя?
— Тебе. Не бойся. Бери.
Взъерошил длинные светлые волосы, выпущенные из-под вязаной шапочки, выпрямился.
— Удачи тебе, малышка.
Сделал шаг прочь, замер, услышав вновь её голос:
— Дяденька… Спасибо…
Махнул рукой, не оборачиваясь, зашагал дальше. Прочь. Эту зиму он будет один, и — да помогут ему старые боги не сойти с ума… Внезапно послышался шум. Парень обернулся, спросил пробегающего мимо охранника:
— Что случилось?
— Караван прибыл!
— Караван?
Вздрогнул, ощутив невыносимо чёрную ауру, прошептал:
— Работорговцы…
А ноги уже сами несли навстречу въезжающей в город колонне…
…Зазывала расхваливал товар, не жалея горла. Эти торговцы прибыли из самого центра бывшей страны, из столицы, до которой Михаил так и не добрался в этот сезон, отложив путешествие на следующий год. Из машин уже вытаскивали рабов и рабынь, ловко приковывали их к специальным скобам за цепи, прикреплённые к ошейникам. Замешкавшихся или упавших людей щедро награждали ударами. Его внимание привлекла хрупкая фигурка, одетая не так, как одевались в стране. Как-то уж очень экзотически. Да и выражение на лице рабыни было тоже… Не таким, как у всех остальных. Не просто безнадёжность — отчаяние. Ужас. Страх… Уже проталкивался через толпу Николай, в стороне договаривался с главным среди работорговцев старший охраны, когда Михаил шагнул вперёд, ткнул пальцем в застывшую фигурку:
— Эту!
— Она не продаётся.
Спокойный, ленивый голос из-за спины. Парень медленно обернулся — почти чистый змеелюд… Понятно. Инстинктом чувствует, что девчонка — практически чистая арийская кровь. А тот также лениво повторил:
— Она будет сожжена. В назидание остальным после окончания торга. Таков наш обычай.
Из толпы вынырнул старшина горожан, видимо, услышал слова торгаша:
— Наши законы запрещают такое.
— Если запрещают, значит, мы сделаем это после отъезда. В пути. Но она не продаётся. Это — жертва.
— Нет, — спокойно повторил Михаил, положив руку на плечо шагнувшему было вперёд Николаю.
— Я покупаю её. Ты — торговец. Значит, прибыл сюда продать свой товар. На шее этой девушки — знак рабыни. Получается, её статус — товар. Я покупатель. Свободный. И хочу купить именно её. Либо ты продашь её мне, либо — не продашь ни одного раба. Поскольку если продажи не будет, значит, ты не торговец.
— Я торговец, но именно эта рабыня не продаётся.
— Значит, ты не будешь здесь продавать, — эхом откликнулся Николай, по-прежнему стоящий рядом с островитянином.
— Я покупаю её.
— Нет. Только не её.
— Её. Я — покупаю.
— Нет!
Михаил отступил на шаг, прищурился:
— Ты трижды отказался выполнить свои обязанности. По праву оскорблённого — поединок.
— Что?!
Торгаш рассвирепел не на шутку, но парень быстро шагнул к нему и прошептал так, чтобы услышал только тот, к кому обращались:
— Наг.
Приезжий мгновенно осёкся и, отшатнувшись, выдохнул также едва слышно:
— Арий…
Мгновенно в его руке оказался длинный нож, который он воздел к небу:
— Поединок!
— Поединок!
Весть мгновенно облетела собравшихся. Все заспешили к месту будущей стычки, а охранники рынка быстро растолкали народ, образуя круг. Внезапно повеяло холодом, но глаза Михаила словно заледенели — перед ним змеелюд. Исконный враг настоящих ариев. Кровный. Беспощадный. И — Знающий. Своё истинное имя и предназначение. Но скрывающий подлинную сущность. Застыл в напряжённой стойке, выставив вперёд лезвие ножа.
— Во имя Эхава!
— Во славу Старых!..
…Со звоном рвущегося металла сталкиваются ножи. С треском рвётся прочная ткань куртки превратившимися в сталь пальцами. Змеиные изгибы чужака, уходящего от прямых ударов ария, и ментальный удар, припечатавший змею к земле, заставивший застыть на одно-единственное мгновение, которого хватает для того, чтобы иззубренный клинок Михаила пробил врагу горло и вышел из затылка. Впрочем, змей живуч, как все пресмыкающиеся, и на последнем издыхании, уже мёртвый, тот выбрасывает узкое изогнутое лезвие своего кинжала прямо в живот противника. Но — тщетно. Жалобный вскрик металла, чмоканье лопающихся под скрюченными пальцами глаз, хлюп ударенной