Падение «черного берета»

иногда можешь быть Рэмбо, — Одинец протянул Карташову пачку сигарет. — Ладно, Серый, забудем, просто я сегодня насмотрелся такого…Сам не знаю, что делаю.
— Ты лучше свяжись с Бродом и скажи, что нас засекли. Спроси — что делать?
— И так ясно. Перед Лобней бросаем машину и пусть он нас где-нибудь подберет. Но когда Одинец связался с Бродом и рассказал об инциденте с милицией, тот воспринял это достаточно спокойно, однако «подбирать» их не собирался. Велел машину оставить где-нибудь в районе Аксаково, а самим на речном трамвайчике добираться до Химок. Туда за ними приедет Николай. Однако все произошло по- другому. Когда в поле зрения появился дорожный указатель «Юрьево», Одинец приказал свернуть в сторону Витенево, находящегося на берегу водохранилища.
Они заехали в уже подернутую багрянцем рощицу и вышли из машины. Обрыв был хоть и крутой, но не очень высокий. Они прошли вдоль воды и за песчаным выступом нашли подходящее место. Вернулись за «мерседесом» и подогнали его к самой кромке обрыва.
— Жаль железного конька, — сказал Одинец. — Оружие оставляем себе или топим вместе с тачкой?
— Ты как хочешь, но я без ствола, как без рук, — Карташов похлопал по левой груди, где спал его ПМ.
Забрав из «мерседеса» кое-какие вещи, среди которых были тротиловые шашки и две бутылки водки, они столкнули машину вниз. Пару секунд она сиротливо висела в воздухе, пока не раздался тяжелый всплеск воды.
Остаток ночи и половину дня они провели в стоге сена. Дважды с ними связывался Брод — один раз из клиники Блузмана, вторично — звонок из Рождествено. Как он выразился, у него все получилось и он настоял на том, чтобы они не появлялись в людных местах, а ждали Николая там, где находятся.
Пока ждали охранника, Одинец рассказал о том, что происходило на Учинском водохранилище.
— У блатных нервы ни к черту. Как только услышали взрыв, какой-то пахан как завизжит: «Братва, да нас счас топить будут…е…м их скопом!» А мы только на это и рассчитывали, хотя и не предполагали, что все так быстро начнется. Я их неплохо закупорил…червяки в банке…Открыли такую пальбу и кто-то, видно, случайно угодил в емкость с аммиаком. Хорошо, что ветер дул в сторону водохранилища, а так бы всех потравило…
— Значит «стрелка» удалась? — с усмешкой спросил Карташов.
— Это надо было видеть! Все, как буйволы откормленные, но пули их укладывали только так. На что наш доктор ко всему привычный, но и он, когда осматривал их, ругался матом, как последний ханыга. Я подхожу к нему и спрашиваю: «Ну как, доктор, живые есть?», а он: «У этого пульса нет и у этого пульса нет…» И так раз десять: «У этого пульса нет». Правда, у одного курчавого сердце еще билось, но весь живот был разворочен, словно чернобыльский реактор. Жратва перемешалась с кишками, и так несло чесноком…бр-ррр… — Одинец передернулся, демонстрируя отвращение.
— Наверное, перед «стрелкой» пацаны забегали поужинать в «Арагви»…Я всегда своим бойцам внушал, чтобы перед операцией не наедались. Лучше бутылку оприходовать, чем жрачкой набивать желудок…
Где-то неподалеку стрекотнула сойка, видно, ее разбудил самолет, низко пролетавший над рощицей. На макушке высокой сосны, как приклеенная, висела зеленая звездочка. Карташов смотрел на нее и вспоминал другие звезды, в других местах, куда заносила его жизнь. И подумал: если еще хоть раз сойка даст о себе знать, значит, все кончится хорошо. И он начал считать и досчитал до ста, когда совсем рядом, меняя модуляции, прострекотала пичужка. Он поднял воротник куртки, зябко поежился и прижался к плечу Одинца.
Перед его взором замелькали бессвязные клипы, постепенно уводя его в тревожный и вместе с тем вполне реальный сон… Как будто он ползет по узкому, диаметром в 80 сантиметров, лазу и ощущает затылком осыпающийся песок. Но сзади на него напирают, подталкивают, и он, понимая, что по его вине может сорваться побег, изо всех сил принялся работать локтями, устремляясь в непроглядную тьму. Он знает, что надо проползти семнадцать метров и потому очень боится, что не заметит вертикального ствола колодца и уползет в глубь земли… С надеждой ждет, когда появится впереди спасительный свет и в лицо повеет свежий ветерок. Но вместо этого услышал над головой злобный лай сторожевых собак, глухой топот ног, истерические крики часовых…Он затаился, закусив зубами рукав лагерной спецовки.
— Так ты, Саня, говоришь, что это была настоящая Варфоломеевская ночь? — Карташов взглянул на Одинца, но тот, откинув на сено голову, скрестив на груди руки, крепко спал. И, возможно, видел во сне бой: временами по лицу пробегала судорога, дыхание учащалось, а указательный палец правой руки делал и делал сжимающе-разжимающее движение, словно нажимал на