Падение «черного берета»

что между первым поцелуем и последним мгновением прошла целая жизнь…
…Когда он сел в машину, ощутил вседовлеющее одиночество. Он вспомнил как все было в той, «старой эре», когда он соответствовал месту и времени. Он развернулся и помчался к метро «имени Татаринова».
Тот был на месте. Но прежде чем подойти к нему, помаячил у книжного развала, где по-прежнему хозяйничала симпатичная девушка с замерзшим носом.
Осмотревшись, Карташов подошел к Татарину. Кивнул ему и бросил на культи две пачки «винстона».
— Мне особенно некогда долго говорить, поэтому давай условимся, — Карташов дал ему прикурить, — в один из вечеров я приеду к тебе в подвал и там все обсудим.
— Ты же не знаешь, куда ехать, и я не знаю…
— Пусть тебя это не волнует!
— Но это опасно, — глаза Татарина оживились. — Учти, если застанут, и тебе и мне и всем будет очень плохо. Ты же не забывай, что нас закрывают на замки, а на окнах решетки.
— Я в курсе. Но ты должен сказать мне одну вещь — тебя такая жизнь устраивает или ты… Или ты хочешь что-нибудь изменить?
— Валерка Быстров тоже хотел что-то изменить, но его повесили в туалете. Что ты, лейтенант, предлагаешь?
— Пока ничего не предлагаю. После разведки скажу, но мне этот Освенцим не нравится. Но, если те мудаки, которые вас на точки посадили, вас устраивают, то тогда и говорить не о чем…Так?
Татаринов повертел по сторонам головой.
— Дай мне ствол и тогда посмотрим, кто кого устраивает, а кого не устраивает
— Допустим, я тебе дам ствол, а против кого ты его повернешь?
— Была бы железка, а лоб всегда найдется. Я бы начал с нашего Верховного главнокомандующего, который нас бросил и отдал на растерзание бандитам. Затем я дошел бы до президента фирмы «Голубая лагуна», на которую работают наши шестерки. И конечно, проредил бы всю мразь, посадившую нас в рабство… Нас тут недавно трясли — исчез один из тех, кто нас сюда привозил. Но вчера, сучара, опять появился, и стал в сто раз злее. Может, на курсах каких был…По-моему, употребляет наркоту и бьет, падла, Гарика. У того, как у всех нас, сильные фантомные боли и по ночам страшно мучается, бывает температура, но этот гад все равно таскает его на точку…Просто возненавидел его, а за что — хрен его знает…
Карташов от этих слов аж взвыл.
— Ну, знаешь, Кот, еще одно слово и я сам отхожу тебя по харе. Дожили мужики, мать вашу разэтак!
— А чтобы ты сделал? Ты очень, посмотрю, храбрый! Попал бы в нашу шкуру…
Голова Татаринова упала на грудь и он культей стал вытирать глаза.
Карташов, не прощаясь, развернулся и пошел на стоянку.
В Ангелово он приехал около четырех и застал Брода и Одинца почти в отключке. Они сидели в холле, друг против друга, и мерились силами. Кто у кого пережмет руку. Одинец, увидев Карташова, довольно развязно бросил:
— Мцыри, ты случайно, бутылку не принес?
Брод осоловелым взглядом уставился на вошедшего. Один глаз у него закатился под лоб, хотя голос был твердый и слова произносились членораздельно.
— Это наш Штирлиц…Я ведь знаю, Серго, что ты работаешь на контрразведку? Так или нет? Признание облегчит твою ментовскую душу и утихомирит мою руку. Карташов увидел, как правая рука Брода рюхнулась к висевшей сбоку кобуре и довольно уверенно выудила оттуда «глок». Карташов сделал к нему шаг, но его остановил голос Вениамина.
— Замри, Мцыри, там, где стоишь! Так за сколько штук ты нас с Саней и Николой заложил? А я могу тебя сейчас уложить в деревянный бушлат, и Саня с удовольствием оттаранит тебя в кре-мат-то-рий…Ну как, подходит такой вариант? Однако бурный поток, лившийся из малозубого рта Брода, прервал Одинец. Он незаметным движением выбил из рук шефа пистолет и тот, громыхнув, о стол, свалился на пол…Они завозились, стали бороться и вместе рухнули на ковер. Задели ножку стола, зазвенела посуда, упал стул… В комнату вбежал Николай. Расставив широко ноги, и, держа обеими руками пистолет, выкрикнул:
— Мцыри, мать-перемать, что здесь происходит?
— Коля, все в порядке, — с изрядной одышкой проговорил Брод. Он уже был внизу, под Одинцом. — Я хотел полюбезничать с Мцыри, но Санька мне не разрешает. Покушение на свободу слова…
Николай поднял с пола пистолет и сунул его себе в карман.
— Как дебильные дети, — он снова матерно выругался и вышел во двор.
— Я все равно, Серега, тебе все выскажу! — хрипел Брод. — Во-первых, ты внедрёнка, а во-вторых, подбиваешь клинья к моей Галочке, что вообще ни в какие ворота не лезет…Или я не прав? Санька, ты меня не держи, сейчас буду блевать и я за себя не ручаюсь, могу и на тебя травануть…
Карташов растащил их и усадил на диван.
— Ладно, Серый, с тебя бутылка, — проговорил Одинец, — я практически не позволил оборваться