Падение «черного берета»

что точно такой же чемоданчик он уже видел. Кейс, без сомнения, принадлежал Таллеру, о чем свидетельствовала поперечная царапина в левом углу крышки. Карташов заметил, как Одинец тоже зырнул по кейсу напряженным взглядом.
Вечер прошел спокойно. Ужинали по семейному, и Карташов даже себя ругнул за давешние сомнения насчет Брода. После ужина они с Одинцом сыграли несколько партий в нарды и дважды выходили на балкон перекурить.
Когда Карташов уже лежал в постели, Одинец с полотенцем через плечо вышел из комнаты. И Карташов, естественно, не мог видеть, как Одинец, сунувшись в ванную, и обнаружив там Брода, сменил курс и, крадучись, вошел в комнату Вениамина. Зайдя туда, он вгляделся и подошел к бельевому шкафу. Кейс, с которым Брод вернулся из таинственной отлучки, лежал на средней полке рядом с другим, принадлежим Броду кейсом. К его удивлению, замки были открыты и Одинец приподняв крышку чемоданчика, увидел тугие пачки долларов, перетянутые тонкими резинками. Отдельно, в целлофановом кульке, поблескивал желтый металл. Осторожно прикрыв дверцу шкафа, Одинец вышел из комнаты.
Когда он вернулся, Карташов уже посапывал.
— Мцыри, ты уже спишь?
— Нет еще, только собираюсь.
— Как ты думаешь, куда ходил Брод?
— Здесь может быть миллион версий и одна из них самая вероятная — экстренный визит к женщине.
— Возможно. Если завтра, никто не исчезнет, давай проведем рекогносцировку на местности. Посмотрим, где фурычит подпольный водочный завод…Как эта фирма называется?
— Кажется, «Голубая лагуна».
— Неплохо звучит для конторы, спаивающей всю Москву круткой.
…Утром Одинец переговорил с Бродом и попросил «добро» на выезд в город. Вместе с Карташовым. Версия: во-первых, приодеться к зиме и, во-вторых, отвезти Мцыри на Поклонную гору. В музей Великой Отечественной войны…
Они выехали на «шевроле». Первую остановку сделали возле фирменного магазина «Связь-инвест», где купили несколько пейджеров. И там же их зарегистрировали и получили для каждого свой абонентный номер. Затем они подъехали к метро и Карташов, как и накануне, не подходя близко к Татаринову, спросил у него — может ли тот на час отлучиться?
— Конечно, — завертел головой Татарин, — но если нагрянут те, мне не сдобровать…
— Скажешь, что забрали в милицию… для проверки, вернее, для идентификации личности…
— Тогда поехали!
Но перед тем как погрузить Татарина в машину, Карташов подошел к продавщице книг и попросил ее, в случае приезда «шестерок», подыграть — мол, был рейд и калеку забрали в милицию…
От метро «Алексеевская», по проспекту Мира, они направились в сторону ВДНХ. Бывший десантник, а теперь инвалид первой группы Иван Горелов, сидел возле второго турникета. В отличие от Татарина, этот парень был без единой конечности. Он сидел в бушлате, в голубом берете, на изгибе которого красовалась эмблема ВДВ. Горелов напоминал нахохлившуюся птицу. На плечах бушлата, где раньше были погоны, теперь лежала снежная крошка.
Они подошли к нему и положили в коробку две купюры по двести рублей. Народу вокруг было немного и вряд ли кто обратил внимание на подошедших к инвалиду двух молодых мужчин. Одинец спросил:
— Не холодно, Ваня, тут сидеть?
— А ты сам посиди, тогда узнаешь, — Горелов завелся с пол-оборота.
— А как насчет того, чтобы погреться? — Одинец указал на рукой на «шевроле». — Там уже ждет тебя твой коллега, может, поговорим?
— Гуторь тут, зачем лезть в машину?
— Для большего понимания…Мцыри, бережно берем ветерана и несем в тачку.
— А если я не хочу? — запротестовал калека. — Если мне тут хорошо…Перестаньте, я буду сейчас орать…
— Несем! — повторил Одинец и хватко взялся за отсыревший бушлат.
В машине было светло и тепло. Когда Горелов оказался в «шевроле», и увидел
Татаринова, он перестал ершиться и беззлобно молвил:
— А мне, в принципе, все равно, где болтаться — в прорубе или на веревке… Мы, обрубок, кажется, с тобой знакомы? — обратился он к Татарину.
— Однажды рядом сидели, когда в ангаре определяли калек на работу.
— ОМОН?
— Он самый!
Второго однорукого парня они забрали возле метро «Чкаловское». Его звали Денисом Бурлаченко — бывший «чеченец», раненый в первый же день вторжения в Чечню.
Игоря Каркашина, который попрошайничал у «трех вокзалов», нести не пришлось. Одинец доходчиво объяснил ему суть дела и он сам, с помощью костылей, направился на стоянку.
— Учтите, — предупредил он, не выпуская изо рта сигарету, — если кому-то ваши дела не понравятся, объясняться будете сами.
Но когда Каркашин оказался в компании таких же, как сам, тон разговора у него повеселел.
— Привет,