Падение «черного берета»

не имел — настолько ее черты были грубы и неподвижны. Однако стол она накрыла быстро и поставила на него довольно разнообразные блюда, среди которых возвышались три пирамиды бутылок со спиртным.
Видимо, Брод уже успел выпить — лицо его горело и он, оставшись в одной рубашке, сидел в кресле и курил.
Пили молча и много. Постепенно водка с коньяком сломали поминальную чопорность и начались разговоры — сначала спорадические, а затем, как всегда, раскованно, с перебивкой друг друга и даже с шутками.
В какой-то момент, когда Брод отошел от стола покурить, к нему присоединился Карташов. Попросил пару дней отгула.
— Хочешь еще раз напороться на неприятности? — спросил Брод.
И Карташов, видимо, поддавшись общей атмосфере сближения, вкратце поведал ему о Татарине и его друзьях.
— Надо пообщаться с корешком, отвезти ему что-нибудь поесть, сигареты…
Брод не возражал, но при этом заметил: «Ты, Серго, теряешь бдительность…Если не ошибаюсь, это ты находишься в розыске. А не я…» На это Карташов отреагировал по- своему: он положил руку на плечо Брода и дружески пожал.
— Мы все, Веня, потеряли бдительность, — сказал он, — оттого сегодня похороны, а не свадьба.
— Ладно, умник, я не возражаю, только поставь об этом в известность Николая. И держи с ним постоянную связь.
— Понял, спасибо…
— И постарайся не попадаться на глаза ментам! А если все же нарвешься, уводи их куда хочешь, но чтобы сюда ни ногой, — Брод сделал отметающий жест.
Когда Карташов с Одинцом остались одни в комнате, Карташов рассказал напарнику о разговоре с Бродом.
— Ты один собираешься ехать к Татарину? — спросил Саня.
— Завтра — один. Разузнаю, что калеки придумали и насколько это реально.
— А когда мы съездим в Измайлово на разведку?
— Можем даже завтра туда махнуть. Включи, Саня, приемник, послушаем, что делается в нашем бардачном мире.
— Все то же — взрывают, воруют, занимаются коррупцией. Ты лучше подай мне гитару…
И казалось, что утрату переживает не Карташов, а он, Саня — столько в его голосе было щемящей тоски и отчаянной бесшабашности.
Он запел:

Голос у Одинца загустел, возвысился и Карташов понял, какое мощное половодье чувств шумит в груди его товарища. Он почувствовал, как по хребтине побежали мурашки сопричастности к тому, о чем пел Саня…
…На следующий день Карташов встретился с Татариновым, от которого узнал, что график работы инвалидов кардинально изменился. Они перешли за зимнее расписание: на точках теперь сидят только в часы пик — с 8 до 12, после чего их развозят по домам. Вторая смена — с 16 до 19 часов.
Было без четверти одиннадцать. Разговор — короткий.
— Нас будет двенадцать рыл, — с улыбкой произнес Татарин. — Во всяком случае, столько ребят рвутся устроить Алиеву и его банде Варфоломеевскую ночь.
— Это слишком, где я возьму столько транспорта?
— От тебя ничего не требуется. У нас уже есть на примете две тачки: старый «москвич» и 31-я «волга». Нам только нужны запасные номерные знаки. И несколько хороших стволов. Желательно автоматов и кучу гранат.
Карташов молча курил и поглядывал на продавщицу книг, закутанную в шерстяной платок.
— А с последствиями вы считаетесь? — спросил он Татарина.
— Это для нас не важно, — Татарин сжал покрытый цыпками кулак. — Ты говорил, что будут журналисты… И если так… Мы сделаем колоссальный, на всю Россию, переполох и в этом нам никто не помешает. Даже если придется подохнуть. Но это же лучше, чем вечная помойка, верно, лейтенант?
— Допустим.
— Мы приняли коллективное решение — устроить грандиозный бэмц третьего декабря, в международный День инвалидов. Впрочем, я тебе уже об этом говорил.
— Значит, ничья помощь вам не нужна?
— Почему, можете со своим дружком нас подстраховать, чтобы мы в горячке не переколошматили пол-Москвы.
— Сколько человек охраняет эту винокурню?
— А этого точно никто не