Палач

наемников перебил всю мою семью и спалил дотла мой замок.
Ненависть заставила меня подскочить с кровати, и как есть, растрепанной, нечесаной, в измятом платье, броситься к Князю.
Он сидел в своем кабинете за столом. Один. Я ворвалась к нему взбесившейся кошкой. Увидев меня, он приподнялся. А я набросилась на него с кулаками.
— Как ты мог? — захлебываясь ненавистью, кричала я. — Ты заставляешь его делать эти страшные вещи!
— Мири! — голос Князя был жестким, грубым, предупреждающим.
Я не обратила на это внимание. Я растопырила пальцы и вцепилась ногтями ему в лицо, царапая в кровь, пытаясь добраться до глаз. Князь стряхнул меня и, словно щенка, отшвырнул от себя. Я отлетела на другую сторону комнаты, задела кресло и упала. Но продолжала кричать.
— Он благородный Принц. Он светлый, красивый, замечательный. Но ты его заставляешь!!! Этого самого доброго на свете человека! Это низко! Низко!!!
— Мирослава Килби, немедленно прекрати истерику! — рявкнул Князь.
Я поднялась на ноги. Глаза мои горели яростью. Мне казалось, что волосы мои развеваются от несуществующего ветра.
— Ненавижу тебя! — уже спокойнее заявила я, вкладывая в свои слова всю ненависть, на какую только был способен десятилетний ребенок. Голос мой охрип от крика.
Потом развернулась и вылетела из кабинета, хлопнув со всей силы дверью.
Я мчалась по коридорам замка, распихивая слуг. Какая-то девушка, охнув, выронила поднос. Звон разбившегося стекла еще долго звенел у меня в ушах, эхом отражался в высоких сводах. Но я не остановилась. Ноги несли меня наверх, по лестнице, на третий этаж, мимо чадящих факелов. Мимо теней, притаившихся за пыльными фигурами в древних доспехах.
Перед кованой дверью в покои Палача я замедлила свой бег. Потом глубоко вдохнула и, нажав обеими руками на покрытую чеканным узором поверхность, открыла дверь.
Люциан сидел в кресле. Его скрещенные в лодыжках вытянутые ноги лежали на небольшом пуфике. Он все еще был полуобнажен, на теле его темнела засохшая кровь. Кровь моей замученной гувернантки. Помыться он не успел. В руках он держал кубок.
Увидев меня, он едва успел его отставить, как я с разбегу прыгнула к нему на колени и изо всех сил в него вцепилась
— Мири, — попытался остановить меня Люциан, но я обхватила его за шею и начала целовать такое родное лицо.
— Я знаю, знаю, он тебя заставил, — задыхаясь, повторяла я. — Заставил! Люциан, мне так жаль. Так ужасно жаль!
Я разрыдалась, уткнувшись лицом ему в плечо. Люциан сидел мгновение, замерев, потом его рука поднялась и начала медленно гладить мои волосы.
— Мне все равно, — шептала я, сбиваясь и икая. — Все равно. Ты всегда будешь моим Принцем, Люциан. Ты ни в чем не виноват. Таких, как ты, больше нет.
Люциан молчал. Одна его рука прижимала меня к своей покрытой чужой кровью груди, вторая продолжала медленно меня гладить. Спокойно. Размеренно. Пока я не заснула у него на руках…
Утро я встретила в покоях Палача. Сам он, как обычно, элегантно одетый, сидел в кресле у накрытого для завтрака столика.
— Умывайся и одевайся, — приказал он мне. — Служанка принесла твою одежду. Скоро соберут все остальное.
Я вскочила с постели и быстро сделала все, что он мне сказал. У меня даже не возникло мысли с ним спорить, о чем-то переспрашивать. Люциан сказал — значит, нужно делать. И я с радостью все выполнила.
Завтракали мы в молчании. Пока я не вспомнила кое о чем.
— Я… Люциан?
— Что, малышка?
— Почему… почему меня вчера не наказали?
Выражение лица моего Принца не изменилось, оставаясь все таким же спокойным и бесстрастным.
— Князь посчитал, что ты уже достаточно наказана.
Я отложила ложку.
— Тем, что смотрела на… на… — я не смогла закончить фразу и схватила кубок со свежевыжатым соком.
— Вот видишь, какая ты умница. Все сама прекрасно понимаешь, — Люциан пригубил вино из своего кубка.
Я не знала, что делать дальше. Меня вдруг охватила печаль. В эту ночь что-то во мне изменилось. Но что, я пока не понимала.
Люциан внезапно поднялся и, подойдя к двери, распахнул ее. В комнату вошли две служанки и заместитель начальника гарнизона.
Все трое низко склонились перед Палачом. Вояка, бледнее, чем после весело проведенной ночки, что-то тихонько сказал Люциану, потом передал свиток. Люциан его развернул, внимательно прочитал, потом повернулся ко мне.
Я подскочила. Что-то случилось?
— Люциан? — я вопросительно на него смотрела.
— На этом мы прощаемся с тобой, мое дитя, — голос его был мягок, но тепла в нем не было.
Такого привычного тепла, которое окутывало меня всякий раз, когда я была