Палуба

Атены Пополус, которые должны были появиться в греческих газетах. Адвокат семьи Пополус уже выполнил необходимые формальности и перевез тело погибшей на родину, в Грецию. Родители несчастной сейчас, конечно же, находились в состоянии шока и не желали ни с кем общаться. Прошло уже десять лет с момента, когда они в последний раз видели дочь, но, видимо, все это время не переставали надеяться, что она все же когда-нибудь объявится.
Просмотр старых полицейских досье по делу об исчезновении Атены, а также разговор с адвокатом семьи Пополус утвердили комиссара во мнении, что семья Пополус была не только весьма богата, но еще и в высшей степени влиятельна. Поэтому не вызывало сомнений, что обнаружение тела пропавшей некогда девушки станет одной из главных новостей в Афинах, ведущей темой в прессе и на телевидении. Постаравшись не сожалеть, что идея ознакомиться с греческими статьями пришла первой не ему, Ливингстон вновь потянулся к трубке телефона. Когда через пятнадцать минут он вышел из кабинета, у него уже не было сомнений в том, что в ближайшее время греческие статьи, касающиеся дела Атены Пополус, будут переведены и переправлены и ему сюда, в Оксфорд, и Риган Рейли на “Куин Гиневер”.
Комиссар покинул полицейский участок и, сев в автомобиль, через пять минут оказался в Королевском госпитале Оксфорда, где лежала несчастная Пенелопа Этуотер. Увидев Пенелопу прошлым вечером, комиссар был просто потрясен: пепельного цвета лицо, потрескавшиеся, сухие губы, трубки внутривенного вливания, закрепленные на распухших руках несчастной, больничная рубашка, задранная непотребно высоко — и все это в некоем сгустке неприятных запахов, которые не оставляли ни малейших сомнений относительно состояния больной.
Оставив свой автомобиль “рено” на стоянке близ госпиталя, Ливингстон глубоко несколько раз вдохнул свежий воздух, затем решительно толкнул вращающиеся входные двери. Холл больницы оказался практически пустым.
Неподалеку работал уборщик, натиравший полы шваброй. При этом он обильно поливал вокруг себя какой-то зеленой чистящей жидкостью, от запаха которой у Найджела тотчас же начали слезиться глаза и пупырышками покрываться кожа на шее. Комиссар быстрым шагом приблизился к девушке, выдававшей пропуска на посещение больных. На ней была красно-белая, полосатая униформа с огромным значком, объявлявшим, что она добровольно отработала в Королевском госпитале Оксфорда десять тысяч часов.
“У каждого своя работа”, — подумал Ливингстон. Он получил пропуск и, почесывая на ходу зудящую шею, бросился к лифтам. “Да, десять тысяч часов в этом госпитале я бы точно не выдержал, — размышлял комиссар, — уже через пару часов я тут превратился бы в сплошной чешущийся комок нервов”.
Пенелопа Этуотер лежала в палате номер двести десять. “Неужели это возможно?! — ужаснулся Ливингстон, — сегодня она выглядит еще хуже, чем вчера!” Пододвигая стул к кровати больной, он искренне переживал, что вынужден допрашивать беднягу. Когда же больная повернулась к нему лицом его охватило чувство жалости. Комиссар имел неосторожность спросить, как она себя чувствует, в ответ на что получил обильный поток самой подробной и совершенно ему не нужной медицинской информации. Пришлось терпеливо внимать рассказу о всех деталях протекания болезни. Наконец, повествование прервалось, Пенелопа прохрипела:
— Как бы то ни было, я, по крайней мере, жива. Чего нельзя сказать о моей бедной старушке-соседке.
Ливингстон покосился на вторую кровать, стоявшую в палате пустой у самого окна.
— Мне показалось, что ее выписали.
— А, это так теперь называется, — произнесла Пенелопа и зычно рыгнула. — Прошу прощения.
— Гм, да, естественно. — Ливингстон решил перейти к делу. — Мисс Этуотер, я очень не хотел бы вас беспокоить, учитывая ваше состояние. Но все же должен задать вопрос: вы абсолютно убеждены в том, что не могли по ошибке положить мышьяк в приготовленные вами закуски?
— Эти мои закуски я называю “вкусняшки”, — проворковала Пенелопа.
— Да-да, конечно. Итак, если я правильно все записал, вы захватили все остававшиеся э-э… “вкусняшки” с собой в вашу спальню. Здесь возникает вопрос: коли все закуски готовились вместе, и многие ели их потом в субботу вечером и в воскресенье во второй половине дня, то почему же никто из гостей не отравился? Странно то, что отравились только вы, причем после того, как перенесли оставшиеся закуски к себе в спальню.
Ливингстон достал свою записную книжку и быстро перелистал несколько страниц.
— В субботу вечером вы почувствовали себя неважно, но все же достаточно оправились, чтобы вновь отведать свои “вкусняшки” в воскресенье. Вы их