и флигель, опять же молодежь борзая и наглая проскакивает не спросясь, или «я только один вопросик задать, на секундочку, так-то мне не надо!».
Мамаши с детями — их тоже пропускают, хотя и ворчат что вроде как им в детскую надо ходить тут им рановато, но раз уж пришли… — выговорил Хорь. Посторонился, пропуская человека исхудалого и с желтой кожей, продолжил:
— Ну всякие онкобольные, да и просто сильноболящие, вида жалкого — тоже, мать их ети, без очереди!
Бывает и алкаша какого пропустишь — ну, противный весь — да и хрен с тобой, уйди уже с глаз долой скорее.
Очередь двигается и двигается, а ты так и сидишь на месте.
Психанешь потом:
— «Товарищи, граждане, господа! Я по записи на одиннадцать, с утра стоял, сколько же можно!»
А тебе в ответ — вас тута не стояло, мы сами с одиннадцати тоже ждем со вчера еще, а нечего было вперед себя пропускать всяких, и вообще очередь ваша уже прошла, только людей путаете порядочных…
Бабка какая начнет рассказывать «в пространство» про то, как молодежи не стыдно, бессовестные какие, им работать надо, а они тут сидят, при Сталине такого не было, враз бы нашли, чем занять бездельников.
Пожилой дяденька смотрит с печальным осуждением — мол, вы молодой, могли бы и обойтись пока, а нам вот нужнее.
Садишься опять, и ждешь. Все надеешься, что выйдет симпатичная медсестра и спросит:
— «Кто на одиннадцать по записи? Проходите!»
Хотя на часах уже полпятого, и понимаешь — сегодня тех, кто на одиннадцать, скорее всего уже не позовут…
И думаешь — завтра с утра идти, и никого не пропускать, врача за рукав на входе схватить и сразу в кабинет?
Или ну его к чорту, на работу может пойти все же, а потом пятница… вот после выходных в понедельник и зайду!
Даже карточку в регистратуре брать не стану — совру всем, что записался на девять, и прямо к врачу сразу!
Вздыхаешь, встаешь, говоришь:
— «Я, наверное, не буду ждать…»
— «А вы за кем?…»
— «А не знаю уже… Сами тут разбирайтесь!» — и уходишь пить пиво, под шум перебранки в очереди.
А снизу, из въезда, мимо тебя вывозят уже счастливчиков, кто успел на прием. Вокруг родня, венки, сами успевшие лежат такие нарядные.
Смотришь краем глаза, завидуешь, и думаешь: — «Ну, ничего, в понедельник я тоже так же поеду!»
Тут же мысль. В понедельник-то куда больше придет — после выходных — то.
На работу кому-то неохота, а кто — то и сам припрется.
Опять же, кто придет, кто за рулем, а у него только пятница окончилась.
Домашним опять же готовить все…
Нет, нехорошо.
Надо поближе к концу недели.
В четверг например прийти, чтоб на пятницу.
А в среду заранее приду, и запишусь на четверг на девять. Надеюсь, в эту среду будут номерки на девять, а не на одиннадцать и позже.
Первым в очереди встану.
Чтоб все прилично, не как это хамло молодое, что без очереди лезет. Что ж мы, гопники что ли какие? Мы ж приличные люди.
Первый приду и никого не пропущу. Ну, только ветеранов ВОВ и героев Соцтруда. Их положено пропускать, там даже на стене объявление висит.
Ладно, так и быть, решаешь себе, в среду на четверг запишусь, на той неделе…
Тут разболтавшийся Хорь заткнулся вдруг и, уставившись за спину Паштета с легкой усмешкой заявил:
— Жена за тобой пришла!
Паша оглянулся, но как-то странно — не поворачивая головы, причем мимолетно удивился — откуда жена взялась? Вроде бы с утра жены в наличии и присутствии не было.
Альва. Та самая, с болота. Размытый контур, причем видны детали незнакомого доспеха и оружия — рукоятки кинжалов, например, вычурных и непривычных взгляду, а лица под капюшоном не разглядеть, только глаза оттуда поблескивают двойным красным бликом.
— Цаул! Цаул! — вскричала новодельная жена и жесткими деревянными пальцами очень больно зажала Паштету рот, так сильно, что зубы явно отпечатались на изнанке губ. Попаданец удивленно охнул, а черный силуэт подняв вверх стремительно удлиняющийся указательный палец, который словно у Терминатора отливал синеватой сталью, стремительно ударил этим острием Пашке в грудь. Очень больно ударил, с хрустом.
— Тайли!
Рыкнув злобно, Паша рванулся в сторону, но ни черта не вышло. Опять рванулся, выгибаясь дугой, чтоб хоть пузом отпихнуть от себя злую альву. Вынырнул из сна, не понял ничего, кроме неумолимо идущего вниз, словно гильотинный нож, серого бликанувшего кинжала. Мало не порвав себя связки и мышцы, ухватился отчаянно за лезвие, затормозив удар у своей шеи, успев краешком сознания пожалеть о разрезанной до сухожилий ладони, инстинктивно рыпнулся, но жестко сидящая на нем темная фигура вцепилась прочно, как клещ, не скинешь. Давила
