сверху всем своим весом на кинжал, а Паштет со всей мочи отводил уже не видное жало острия в сторону, вспотев моментом и судорожно соображая, что это все — уже явь и сидящий на нем — явно враг — рукой зажал ему рот, на помощь не позовешь, воздуха нет, перехватил гад на выдохе, и видно все плохо, ранний собачий час, чуть — чуть светает только.
Сипя одной ноздрей и страстно мечтая убрать чужую руку со своего лица, зашарил свободной своей рукой, точно не понимая, чего хочет нащупать. Решил было сдирать чужую руку — благо клинок уперся ниже горла в ватник, но тут пальцы наткнулись на знакомую ручку старенького ножа разведчика — спать после караула завалился как был, не рассупониваясь, одетым, последовав примеру камарадов.
Ножик скользнул в руку и Паша пыром пихнул лезвие куда-то в пузо сидевшему на нем врагу. Словно мяч проколол — сначала уперлось острие, а потом с легким усилием провалилось. Враг, охнул, дернулся. Мушкетер Пауль понял, что встал на верный путь и стал ворочать клинком там, в брюхе напавшего на него. Словно суп половником мешал. И почувствовал, что рука на лице сдернулась, противник попытался ею перехватить нож, но опоздал. И клинок серый отпустил, хватаясь обеими руками за свой пробитый живот.
Паштет опять рванулся, словно кит, выброшенный на берег. Сидевший на нем наездник явно ослабел, железная хватка обмякла, стискивавшие бока Пашки ноги разжали хватку и наконец с дикой радостью удалось сбросить булькающего врага вбок. Вдохнул воздуха наконец-то! Вывернулся из-под тела, глянул туда, где движение увидел — на гребне стены гуляй-города что-то копошилось невнятной массой.
— Лезут, гады! — очумело просквозила мысль в голове. Зашарил руками по попоне, на которой спал, тут же где-то ведь двустволку клал! Где ружье, будь оно все неладно?! Облегченно вздохнул, когда пальцы нащупали в траве гладкий приклад, рванул к себе, вжал в плечо и рявкнул очумелым дуплетом по тем, кто уже почти перелез через боевой забор. Выстрел двойной ослепил Пашу и разбудил окружающих, заполошно вскакивавших на ноги и привычно хватавших оружие. Загорланили командиры, волна прокатилась по спящему войску.
В мутном, неверном свете лязгало оружие, кто-то орал нечеловечески, а потом командиры быстро навели порядок. Стали разбираться. Как понял Паштет — то ли разведка это была, то ли диверсионная группа, у трупов не спросишь, может просто хамы обнаглевшие, а может еще что. С десяток крымцев скрытно подобрались к щитовому забору, потом трое скользнули, видать самых ловких в резне, сняли по одному часовому и у немцев и стрельцов, видать задремали караульные, а потом принялись резать спящих, да и приятели их полезли. Но вот на свою беду нарвался татарин на попаданца и грамотный удар блокировал ментовский бронежилет, а потом и просто Паша здоровее оказался, опять же повезло, что и нож не снял и ружье рядом положил, все пригодилось и все спасло. И тихо порадовался попаданец, когда обнаружил, что кевлар в перчатке защитил ладошку от пореза, целехонькая ладошка осталась!
Повозились все, посуетились, поколготились — и опять завалились спать, как ни в чем ни бывало, только караульных парами поставив. Спокойные люди, черта лысого их проймешь. Разве что Хассе церемонно поблагодарил — если б Паштета закололи, он бы следующим под нож попал, да Гриммельсбахер с Шелленбергом очень внимательно таращились на Пашкину двустволку, дивясь, как это он ухитрился выстрелить, вскочив ото сна и не разжигая фитиля. Ну и пронырливый Маннергейм тоже что-то уж больно много вопросов задал.
Сам попаданец после такого пробуждения уже ни в одном глазу сна не чуял и сидел, разглядывая трофейный кинжал — длинный, обоюдоострый, с костяной ручкой. Грудь сильно болела, хоть и спас бронежилет, а удар был силен. Гляди еще — не поломалось ли ребро! Потирая грудь, глядел на все отчетливее видный забор, дрыхнувших солдат и на сваленные кучей полуголые трупы. Видать, небогатое тут было житье, мигом поснимали с покойных и обувку и одежку, что поценнее.
Не к месту в голову лезли всякие дурацкие мысли, вроде такой, что если бы снял бронежилет, то уже бы и помер, а татарин бы его убил почетно, заколов. Помнил Пауль, что у восточных людей это четко отличается — колют только в бою и только достойного врага, а глотку резать — это для барана хорошо или для позорной смерти, чтоб опять же — как барана, а не человека. И еще удивлялся себе — по всем фильмам и разным книгам он должен был блевать, стенать, вопиять и переживать, что убил себе подобного и потому в душе должен был бы наступить ужасающий раздрай и полная жопа, ибо человеческая жизнь — священна!
Ничего подобного не было. Только люто захотелось жрать и пришлось жевать найденные в сумке камарада твердые ломтики сушеной конины.
