— в которой мальчишкой совсем зеленым и сотник был — пошла за Ордой. Хан, как только узнал, что его так обобрали и обидели, мигом повернул обратно, немало удивив жителей Тулы, которую как раз собирался штурмовать. Божьим провидением посчитали, когда грозная орда, даже не запалив посад, развернулась и ушла прочь.
Шли татарове полным махом и на второй день столкнулись с полками воеводы Шереметева на Судьбищенском поле. В конной встречной сече татарский авангард был разгромлен, но за ним шли все силы и своим тяжким таранным ударом они опрокинули боярскую конницу московитов.
Воевода был тяжело ранен, а бежавшие укрылись за стрелецкой обороной. Не зря готовились — гуляй-города там не было, потому пришлось помудрить и помахать топорами, валя деревья и устраивая из них загородь. Рубили так, чтоб оставались пни — до сосков отмеряя, чтоб пищали класть удобно. Отсекали ветки не у ствола, а чтоб дерево становилось рогаточной растопырой. И так укладывали, остриями в сторону атакующих. Овраги там имелись, так все это разумно сочетали — как рвы с завалами. Запас чеснока весь срасходовали. Преследовавшие татарове, уже празднующие победу, с ходу напоролись на эту оборону и стрельцы дали залп прицельно. Солоно пришлось — атаковали ордынцы яростно и неудержимо, без обоза все их дело рушилось сразу. Резались весь день, пороховой дым затягивал слоистым туманом поле. Вот там было страшно, потому как татаров было вдесятеро больше. И лезли они осатанело.
Хан — настоящий воин. Сам свои тысячи в бой водил. До самой ночи рубились яростно. Стрельцам тоже приходилось сечься, да еще с неба сыпались тысячи стрел. Ночь мигом пролетела и сеча пошла с новой силой. Только вот уже стрелы у татар кончились, потому резня шла не в пользу ордынцев. А порох и пули у стрельцов еще имелись. И били они почти в упор, шили увесистые свинцовые шарики, размером с голубиное яйцо, сразу по два — три врага. И тогда татарам еще огневой бой был внове, это сейчас уже и сами научились.
За это время полоненный обоз ушел уже так далеко, что догнать его и степняки не смогли б. Хан это понял, обошел забивший пробкой дорогу русский отряд и пошел восвояси, не солоно хлебавши. Провалился Большой поход бесславно. Пошли татарове по шерсть, а ушли сами обстрижены. А Великий государь милостиво одарил и воеводу и ратников. Сотник поцокал языком, вспоминая с удовольствием свое первое дело.
За разговором и свечерело. Клевавший носом Паштет с трудом поднялся на ноги, потер ладонями лицо. Странно было — противное ощущение, словно не своя кожа, а сохлая залежавшаяся колбаса, покрытая липким и мерзким налетом. Козырнул автоматически сотнику, сам понял по удивленным глазам стрельцов, что к такому жесту они не приучены, но уже было как-то наплевать. Как-то сам собой воинский этот жест получился.
Камарады дремали в теньке от телег. Сел рядышком, вытянул ноги и как провалился. И зло разобрало, как когда-то в аэропорту, когда не мог понять, как работают краны в туалете, новомодные какие-то присобачили, то ли лазерные, то ли еще как — но с ходу было не понять, как их, подлюк, открывать. Хоть канючь, как тот герой анекдота: «Краник откройся!» И в этой громадной душевой, тоже ни черта было не понять — как воду-то включить? Заковыристые сантехнические приблуды нагло сверкали никелированными частями, пускали яркие блики, но воды не удавалось добыть. Ну не лизать же влажные стенки? И на полу, как на грех очень ровном и гладком ни одной лужицы. Чертовщина! Вот придется идти в бассейн, что за стенкой и пить воду оттуда, хотя она и с хлоркой.
— Не помывшись — в бассейн идти нельзя — заявил знакомый голос.
Глянул. Ну да, вездесущий Хорь сидит у костерка на гладком кафельном полу — и альва эта темная тут же — жарит что-то на прутике.
— Сосиску хочешь? — спрашивает.
— Какая же это сосиска — у нее вон лапы и хвост. Крыса это!
— Сразу уж и крыса. И не крыса это, а белка. Диетпродукт, сродни кролику. Полезно витаминами, солями и микроэлементами.
— Не, сам ее ешь. Мне воды надо!
— Нету воды. Отключили за неуплату у соседей снизу и сбоку.
— А я-то при чем? — разозлился Паштет.
— Так сам у соседей и спроси. Вон они — явились, не запылились. Слышишь, стучатся? — кивнул Хорь.
Паша зло стал засучивать рукава ватника, но те как-то не заворачивались, словно стали жестяными на манер кровельного железа. Глянул, что за чертовщина? И удивился, рукава до плеч были покрыты красно-коричневой засохшей кровяной коркой. А в дверь и впрямь настойчиво барабанили.
— Открой им! — велел Паша альве.
Та (или тот?) гибко вскочила на ноги, мигом оказалась у входа и щелкнула засовом.
— Это я зря! — успел подумать погорячившийся попаданец, увидев валящую в проем многоголовую
