последняя. И не только самопалы оперли на подставки, а и сами с какими-то подпорками и самодельными костылями были, офигеть картинка.
А кто мог рубиться — как раз сейчас атаковали со всей злобой и яростью, какая еще осталась у обессиленных, измученных жарой и жаждой людей. И закрыли врага спинами, мелькая в дыму и поднятой топочущими ногами пылище. Кряхтя и по старчески опираясь на ружье, словно на посох, влез на телегу, зададанил поверх голов стрельцов и немцев — пришлые уже порастеряли в сутолоке свои странные шапки, бликовали бритыми башками, оставалось только надеяться, что по своим прилетит меньше, чем по врагам. Но отличать было просто — свои грязные, запыленные, закопченные, тусклые, а враги — свеженькие и чистенькие, словно манекены с витрины какого-то диковинного магазина восточных креативов.
У фон Шпицбергена еще оставалось сколько-то патронов — штук пять — шесть, когда эти странные татарове смогли отбросить прижавших их к линии щитов московитов. Оно понятно, упавшего защитника заменять было некому, а яркие все лезли и лезли с той стороны, как вода в половодье перехлестывая линию обороны. Много их там было еще! Порубленные, помятые московиты опять перекатились через телеги — и уперлись!
Паштет не успел спрыгнуть сам, на него фурией налетело сразу двое бодрых врагов — синий и красный, но не рассчитали рывка, думали, что наемник в каске прочно на ногах стоит, большой ведь и с виду сильный, но попаданец так вымотался, что его повалили как кеглю и все трое загремели с телеги на землю.
Алые, блестящие, ровные, словно искусственные, зубы лязгнули у самого кончика носа. Яростно лязгнули, по-собачьи, словно капкан щелкнул. Ружье зажалось между телами и чисто на рефлексе ухитрилась правая рука до ножика дотянуться и — как тому, ночному гостю — в бок пырнул со всей оставшейся дури, раз, еще раз, еще раз, следуя заветам фехтовальщика. Без участия уже разума, некогда было думать, да и силенки все ушли на то, чтобы локтем в нос откинуть синего врага и не дать алому этому отхватить пол-носа своего.
Краешком сознания мелькнуло, что странно выглядит этот красный — рожа, словно красная литая пластиковая маска, только яростные серые глаза пялятся бешено с ощеренной по волчьи морды. Опять синий кинулся, схватился за край каски, стал отжимать голову, чтоб горло открылось. А потом плеснуло на Пашу теплой мокрядью соленой и синий угомонился вдруг, пальцы вяло по одному отлеплялись от горячего края шлема. И бешеные голубые глаза тухли на оскаленной роже совсем рядом. Собрав все силы и волю спихнул с себя словно свинцом набитую трупнину. Доперло, что был враг в алом кафтане, да еще густо кровью его залило… А синий так и сидел в мирной такой умиротворенной позе на коленях, плотно угнездившись задницей на пятках.
Только вот странноватое что-то в нем тоже было. Наверное потому, что не хватало головы. Бордовые струйки словно питьевой фонтанчик еще прыскали из узорчатого среза шеи.
Кто-то помог встать. Все тело болело, особенно шея — рукой провел — не понял ничего — вся рука в кровище теплой, а дырки не нащупал, хоть и саднит сильно. Тупо посмотрел на сунутую в руки двустволку, с трудом узнавая. Машинально сжал горячие стволы рукой. Странно отупел и ослаб как-то и сердце тяжело и неприятно ворохалось в груди, стучась о ребра слабее, чем обычно.
Вроде не дырявый, кровь не хлещет, а голова тошно кружится и медленно все вращается вокруг, словно собирается попаданец рухнуть в обморок или как раз наоборот — в себя приходит после потери сознания.
Вроде орет кто-то сбоку и трясти стало. Но не сам затрясся — чужие жесткие пальцы на плечах. Плавающим взглядом всмотрелся — «Два слова» за плечи ухватил и орет что-то… Как у него смешно рожа дергается и язык тряпкой розовой… Забавно. Паштет даже хихикнул, но тут Шелленберг влепил ему справа — налево и обратно по физиомордии хлесткие пощечины. И у попаданца словно лампочка в голове включилась. Он словно вынырнул на свет из мутной глубины.
— Стреляй же, Пауль!!! Очнись, они лезут!
— А… ваяфо.. эм… ох — пересохшие губы складывались как-то неправильно.
— Стреляй же, каменнодеревянный олух царя небесного!!! — секунду тупой взгляд Паштета таращился на орущего наемника. Что-то было не так, но что — неясно. Отшатнулся, у лица сквозануло острие чего-то бликанувшего на солнце, убралось прочь с лязгом, «Два слова» хекнув натужно, отбил эту сталь своей шпажонкой.
И двустволка начала бахать словно сама по себе. Если бы не занудное и упорное настырство Хоря и Навахи, заставлявших Паштета нарабатывать мышечную память, делать ряд манипуляций с боевым железом машинально, не думая, погиб бы он уже давно. А теперь это спасало. Тело рефлекторно уклонялось от близких
