ударов, стреляло, перезаряжало — и тяжелые цилиндрики патронов попадали точно в казенники, пальцы взводили щелкающие тугие курки и жали на спуск. То же и сейчас. Только скоро рука в сумке стала шарить вхолостую. Хоть и очень не хотелось верить в то, что было, в общем, очевидно: патроны кончились. Все кончились, до последнего, без остатка.
А потом ничего не осталось делать, как с размаху гвоздануть прикладом в замахнувшегося врага, со всей дури, чтобы не успел секануть своей странной саблей. Дури в Паше всегда было много, а нежная охотничья ружбайка не была рассчитана и сделана для таких выходок. Приклад, крякнув, отлетел было в сторону, но удержанный ремешком, стукнул укоризненно хозяина по локтю.
Цветастого визитера словно сдуло, но на его место тут же ринулись двое таких же.
И единственно, что мог сделать попаданец — это перехватить жгущие жаром руку даже через перчатку стволы и врезать по голове первому. Сам удивился результату — что-то сухо крякнуло, словно палку переломили, чудом сидящая на голове странная шапка перекосилась и оказалась вмятой в лоб напавшему. Тот, вместо того, чтоб, как положено — свалиться замертво — пыром воткнул полированное лезвие своего ятагана Паштету в живот.
И это было очень больно. Так больно, что у попаданца словно второе дыхание открылось и он теперь уже совершенно сознательно и с большей мощью врезал по ненавистной шапке казенниками сломавшегося ружья, пользуя стволы, как дубинку.
Опять хрустнуло и, наконец, странно скосивший к носу глаза, яркий стал заваливаться на своего товарища, мешая атаковать. Тот отпихнул умирающего в сторону, размахнулся во всю силу и с чего-то не ударил, а выронил себе под ноги острие и, согнувшись пополам, исчез из поля зрения, как то не по-мужски взвизгнув.
Его тут же заменил другой и на место того, с проломленным черепом, встал новый враг. Вокруг вертелся какой-то цветной калейдоскоп с преобладанием алого цвета. Пашу лупили не жалея, он бил в ответ тоже во всю силу.
Выжить было невозможно. Оставалось только доиграть эту чертову партию до конца. Подороже продав свою жизнь. Такую, как оказалось из этого времени глядя, комфортную удобную и интересную. И даже пожалеть о дурацкой выходке с паскудным порталом уже было некогда. А потом то ли ремешок лопнул, то ли его разрубил секанувший по щеке клинок — но столь послужившее боевое железо свалилось с головы и улетело черт знает куда. И теперь по шее попаданца лилась его собственная кровь — по неприкрытой голове сразу и прилетело чем-то острым.
Трижды Паштета роняли и дважды он все же поднимался. На третий раз пришлось уползать под телегой, а то бы и забили. Теснота рукопашки не давала толком махать саблями и ятаганами, драка шла самая такая зверья — пырялись ножами, душили, крутя жесткими пальцами шеи, выдавливали глаза и рвали рты, грызли врага зубами и конечно — молотили кулаками и всем, чем ни попадя.
Под ногами путались раненые и умирающие, подметки скользили на валяющихся трупах и пораненных и там — внизу — тоже дрались со всем остервенением уже пропоротые и искалеченные, доплывавшие кровью. И Паштет охнул и задергался, когда его чем-то острым очень болезненно пырнули снизу в пах, охолонуло ужасом — не сделали ли чертовы татары евнухом — но по ногам не полилось противной горячей мокрядью, сообразил — фиговый листочек фартука от старого ментовского бронежилета прикрыл надежно нежное паштетово тело от злой железяки кочевной.
В ушах от рева, стонов и ругани гудело, чем дальше — тем сильнее, глаза уже видели плохо и — странно — словно красной пеленой все подернулось. Враг давил и положение было безнадежно. Рваной клиповой нарезкой видел какие-то куски — то Шелленберга, рвущего из развороченного чужого лица застрявший в костях черепа нож, то стрелецкого сотника, который еще и прикрывать Паштета ухитрялся, виртуозно кромсая татар странным топором на короткой ручке, то вражеские выпады, которые пока не оказывались фатальными, но каждый мог стать последним в Паштетовой жизни, мельтешащие узорчатые одежды, яркие и пестрые — только теперь мало было белого и зеленого с синими — все уверенно становилось карминово — красным, только разного оттенка. А еще стоять было сложно — мало того, что и ноги ослабели, так еще и подошвы разъезжались на мокрой земле, отчего бившиеся насмерть воины чуточку напоминали стадо коров на льду или шоу Бенни Хилла, только вот комизм этого было некогда заметить — так, только странность нелепая мозгом отмечалась. Не как в кино, нет, совсем не как в кино.
Момента, когда вдруг все вокруг изменилось Паша не запомнил. Вот только что получил — в который раз — по морде чужим кулаком, ответно пырнув куда-то, словно в пластилин нож воткнув, увернулся от чужого лезвия,
