на плохо слушающихся ногах до амбразуры в щитах, помог оттаскивать за еще теплые ноги и руки заваливших ее мертвецов. Осторожно выглянул в поле. И удивился — разрозненные и убегающие прочь кучки татарской пехоты, которой было слишком мало, сравнивая с тем валом, что шел в начале штурма, рубили носившиеся по полю кавалеристы. Рядом что-то загрохотало — стрельцы опрокинули пару щитов так, как до того пытались сделать татары — и теперь из лагеря в поле рвались конники, выливаясь лавой в проделанные проходы. Грохотали по доскам копыта, кони визжали свирепо с нескрываемой радостью вырываясь из голодного и обезвоженного лагеря на простор, хотя и видно было — ослабли лошадки-то, стоя на солнце без воды и сена.
Следом поспешным шагом рванули и стрельцы. Тоже волоча ноги, потому как голодно было в лагере все эти дни — так спешили за татарами, что бросили все обозы для скорости, силы отдав обозу с гуляй-городом. Практически все это время и не жрали толком, разве что кто конины сырой пожевал, лошадки уже дохнуть стали от такой жизни.
Нежило куда-то подевался. Паша поискал глазами рубашку покойного Шредингера — приметная она была. Не увидел, надо думать — жив пострел. Как-то уже и привык к слуге-то.
Остались только пушкари да раненые. Понятно, если ударом с тыла и фронта удастся опрокинуть татар — то уже и все. И сейчас сидя в кольце гуляй-города чертовски хотелось выбраться из этого раскаленного солнцем и заваленного трупами вонючего пекла. Паше пришлось напрячься и помочь раненым, которые удивительно стоически переносили все беды и напасти. Чистых тряпок не было и в помине, мотал раны чем попало, надеясь в глубине души, что обойдется с такой антисанитарией. И таблеток потратил массу — когда спохватился, что надо бы и поберечь — осталось их совсем мало.
А потом стало чуточку жить легче — прибежал Нежило с еще какими-то не то чужими слугами, не то обозниками просто — но принес канонирам ведро воды, на такой летней жаре показавшейся чуть ли не ледяной. Когда пили — казалось Паше, что вода эта всасывается с шипением еще во рту и пищеводе, не успевая до желудка докатиться. И оживали с каждым глотком, тут-то впору было вспомнить про сказки про живую воду.
— Бочку скоро прикатят с водицей-то — радостно сообщил пацаненок весело скаля щербатый рот.
— Куда зуб дел? — поинтересовался, возвращающийся в человеческое состояние Паштет, потихоньку входя в меридиан. У него самого болели обе челюсти и пара зубов ощутимо шатались после сегодняшнего предосудительного развлечения в виде банального мордобоя с поножовщиной. Слуге тоже по мордахе настучали?
— Выпал, хозяйин — как о само-собой разумеющемся сообщил малолетний слуга.
— А ну да, он же малой еще. Молочные там выпадают, то се… — подумал Паштет. И вот ведь странность работы мозга — сидя тут он сообразил — что за сорокозубый пришелец валялся кучкой погрызанных костей в лесу. Как раз — вот такой же Нежило. Или девчонка малая. Где-то ж сидят в челюстях заменяющие молочные постоянные зубы. А головенку детскую зверье погрызло немилосердно, вот зубешки и повысыпались…
Жизнь определенно налаживалась, благо и солнце пошло на убыток, жарило не так люто и бочку с водой привезли, а потом — и вторую и первая, опустев — мигом обернулась, да и Гриммельсбахер притащился к пушке, опираясь на какую-то клюку. Ногу он волочил, бок явно берег, дышал с одышкой и вместо морды у него была синяя подушка, в складках которой с трудом угадывались места, где были глаза, нос и рот — но живой. Как ни странно, а видеть этого ковыляющего самостоятельно пройдоху Паше было приятно. Хоть и редкая скотина его камарад — а все же — свой. То, что приятственности могла быть причиной и банальная корысть — попаданец не подумал.
Притащил потоптанный игрок с собой забытую по причине солености лютой жратву — сумку с вяленым трофейным мясом — и сейчас — с водичкой пошла это твердокаменная говядина на ура, только б зубы не сломать, потому как аж за ушами трещит. И так соли хотелось! Ну, понятно — даже облизнуться было сложно — налет на губах и коже — не соленый, как от пота бы полагалось — а горький и с омерзительным послевкусием. С трудом сообразил, что потерял соли много, а горечь — от горелого пороха, копотью легшего на одежду и кожу.
Опять с ранеными возился, пришлось и страдальцу игроку три витаминины выдать, чему тот обрадовался несказанно, потому как видел — стрельцам и немцам порезанным и прострелянным давал Паштет по одной таблеточке — а камараду — аж три!
И черствый душой прохвост отплатил добром — собрал с помощью «Два слова» странные квадратные шапки пришлых и оказалось, что не зря — на каждой был небольшой, но тяжеленький значок — как оказалось — из золота. Вроде и пустячок — а сверточек увесистый получился.
