переспросил один из копарей
— Должен знать — намекающе срезал другой.
— Нуу, ты вот странный тоже… Я хорошо знаю, как за нерабочую ржавую гранату у меня знакомый получил 6 месяцев сизо и год условно. Всё это есть, поэтому я оружие никогда из леса не несу — там топлю или уничтожаю. У меня другие интересы — жетоны немецкие да посуда всех армий, а также окопное творчество в виде рюмок, кружек да пепельниц и прочего. Статью с земли поднимать самому давно не хочется — твердо сказал Капелла.
— негромко пробурчал Петрович.
— Он, наверное, ее хранил неразряженной — пожал плечами усатый.
— Нуу, да, хранил — лень же обезвредить ещё в лесу, давай «каку» на радость милиции притащим в дом и будем 2 года в коробке хлама на балконе хранить.
А потом возьмут человека совершенно безумного, с которым он был знаком 15 минут и обменялся телефонами когда-то, и прошерстят список телефонов безумца — так вот крест в биографию и получают честные, но ленивые граждане. А мы как на картошке поднимали это железо, там перло все вплоть до немецких ракетниц из всех щелей после трактора… Мне было лет немного, я нашел «лимонку», а моя учительница в 1988 году ее кинула в реку. Она не взорвалась — несколько сумбурно, но с явно не прошедшей за все эти годы обидой сказал матерый копарь.
— Из твоего рассказа про учительницу я понял одно — она не пыталась даже чеку выдернуть. Да и выдернула бы — тоже бы не взорвалась.
— Учительница?
— И она и граната и обе вместе.
— Гыгыгы. Давай…обезвредь гранату сорокалетней давности, а не выкинь ее в болото.
— Глаза боятся, а руки-крюки вот они… Нормально там всё разбирается, если знать как. А это заветное знание, как сделать так, чтоб потом твои сослуживцы качали головами при обыске автомобиля и говорили: «Надо же, и впрямь пустая, и откуда они эти пустые берут?»
Больше 80мм мин ничего не разбирал и боюсь. Противотанковые мины не в счёт, там очень просто. Но любая граната наша или немецкая разбирается сейчас нормально и полностью обезвреживается — если знаешь, как. Кроме ружейных — это очень опасно и рецептов там нету. Вообще их в руки не беру, видал, что бывает с этим хламом. Ты как моя руководительница в классе. Закинула сука гранату, то что я собирал… СУКА. Я ведь жизнью рисковал.
— А когда ты копать стал?
— Нуу, я копать по войне начал в 1982 году в 10 лет в сухой почве мергеля в Новороссийске. Там ничего не гнило — лежало, как вчера положенное. Вот там я реально жизнью рисковал, а не то, что щас в глине или песке средней полосы. Щас я хоть матчасть знаю назубок и выкуриваю любой кусок чего-то из земли вытащенный на «раз-два». А тогда вообще было так — 90 % процентов всего рабочее, даже площадь города не разминирована, и мы по 10 лет пацаны в ямах роемся и в костёр кладём что попало, не зная даже, чего от этого ожидать.
Но учительница у тебя реально гадина была — нет хоть чеку убрать, хоть бы все вместе повтыкали…
— Почему гадина? А че ей делать если ты гранату нашел? Только что могла, то и сделала.
— Нуу, могла же меня похвалить и поставить в пример — я же ей гранату отдал. И одной опасностью стало меньше.
— Мне вот таких учительниц не попалось, и теперь как мудак сам за собой убираю, чтобы следующие дети не нашли и в костёр не положили — сказал Петрович.
— Знаешь же анекдот про молдаван, Одессу и гранату? Вот и тут так же.
— Ты в Одессе не жил. Жить там стремно, но бывать — надо.
— Я там был в 11 лет, мне не понравилось — грязно, много людей и бедно было, в отличие от моего почти родного Новоросса. Больше не тянет. Без меня как-то обойдутся.
— А «лучше всего» работали похоронные команды в середине 50х годов в районе Зайцевой горы. На собирание останков сгоняли старших учеников и солдат близлежащих частей. Считали по головам «черепам» и (или) берцовым костям. «Похоронщики» это быстро просекли и собирали только черепа. (помнишь, я писал, что нашел странное захоронение, безголовых
