Повседневная жизнь и любовные страсти преуспевающих бизнесменов, политиков и бандитов, хитросплетение политических интриг правящей верхушки, бесшабашные оргии новых русских, их быт и обычаи, — все это описывается Кириллом Шелестовым с блестящим остроумием и несомненным знанием тайных пружин, тщательно скрываемых от посторонних глаз. Изображаемая им закулисная жизнь новой элиты России поражает точностью деталей и убийственным сарказмом…
Авторы: Шелестов Кирилл
и не разжала объятий. Все остальные смотрели на них, забавляясь этой неожиданной сценой. Чувствуя себя в центре всеобщего внимания, Гозданкер совсем потерялся.
— Мне вставать завтра рано, — беспомощно пролепетал Ефим.
— Тогда возьми меня с собой! — решительно заявила Татьяна. — Я с тобой хочу!
— Куда со мной? — оторопел Ефим.
— К тебе в отель пойдем!
Похоже, она твердо настроилась не расставаться с Ефимом до утра.
— Ефим, нехорошо отказывать девушке! — злорадно заметил Храповицкий. — У нее к тебе чувства! Как порядочный человек ты вообще обязан на ней жениться.
Все засмеялись. Гозданкер почувствовал себя униженным. После поражения, нанесенного ему Храповицким, вспыхнувшая вдруг любовь проститутки не прибавляла ему уважения.
— Да отпусти же меня! — вырываясь, воскликнул он в отчаянии.
Но Татьяну уже несло.
— Нет! — крикнула она, пытаясь прижаться к нему крепче. — Я с тобой пойду! Я же вижу, ты добрый! Просто у тебя денег нет! Мне не надо денег! Я так пойду.
Раздался новый взрыв смеха.
— Вот это любовь! — не утерпел Храповицкий.
— Без денег — это по моей части! — подхватил Дергачев. — Пойдем со мной, красавица! Я тоже добрый!
Лицо Гозданкера стало пунцовым. Дольше он терпеть не мог. Ситуация для него становилась нелепой. Ефим злобно, с силой, пихнул Татьяну. Та отлетела и упала на диван.
— Отстань от меня! — прошипел Гозданкер. — Вот, дура, привязалась! Есть у меня деньги! Никакой я не добрый!
И он поспешно вперевалку заковылял к выходу.
— Вернись, Ефим! Она, в натуре, ждет ребенка! — крикнул ему вслед Плохиш.
Татьяна закрыла лицо руками, уронила голову на стол и разрыдалась.
— Ну, почему так! — всхлипывала она. — В первый раз в жизни решилась! Почему каким-то уродинам все, а мне ничего?!
Мне стало ее жаль. Я погладил ее по волосам.
— Не реви! — попытался утешить ее я. — Вот возьми. Я сунул ей в руку несколько стодолларовых купюр. Но она швырнула их на пол.
— Не надо мне! — ревела она. — Я без денег хочу! Из клуба мы, расплатившись, отбыли около четырех часов утра. Храповицкий в последнюю минуту решил не брать танцовщицу, с которой всю ночь любезничал. Так что мы с ним вдвоем плелись по тротуару, слушая, как совершенно невменяемый Плохиш, эскортируемый двумя темнокожими гренадершами, совсем не музыкально оглашает сонные улицы старого города блатными песнями.
Хенрих и Дергачев еще оставались за столом с безутешной Татьяной. Кажется, они решали сложный вопрос, взять ли сорвавшуюся с тормозов девушку, одну на двоих, или прихватить еще и ее русскую подругу, которая подходила к нам в самом начале.
На следующий день мы собрались за завтраком в семь. К девяти нас ждали на ферме, и езды было около двух часов. С учетом того, что даже мы с Храповицким, явившие накануне образец моральной стойкости, почти не спали, это было нелегкое утро для нашей делегации.
Храповицкий бессмысленно таращился по сторонам и то и дело встряхивал головой. Гозданкер, судя по мятому лицу и мешкам под глазами, провел бессонную ночь и сейчас сидел убитый и погруженный в себя. На зеленого Плохиша, трясущегося с похмелья, было страшно смотреть.
Лисецкий, пожалуй, выглядел приличнее остальных, но был зол, как черт, и рычал на Мышонка, который суетился подле него с виноватым видом. Наверное, что-то у них не заладилось, и ночь любви оказалась не столь бурной, как ожидалось.
Плохиш повернул ко мне изможденное лицо.
— Слышь, Андрюх, не впадлу, а? — пробормотал он умирающим голосом. — Принеси мне что-нибудь пожевать, а? Помягче, ладно? Как друга прошу…
— А сам что же? — мстительно спросил я кумира африканских женщин.
— Я не дойду, — прошептал Плохиш в отчаянии.
— Может, тебе похмелиться? — Я кивнул на бутылки с вином, стоящие во льду на общем столе.
Плохиш с трудом повернул голову, посмотрел на спиртное, подавил приступ тошноты и сглотнул.
— Не, — хрипло выдавил он. — Я лучше так перемогнусь.
Вернувшись с тарелками, я успел к финалу ссоры губернатора с Мышонком. После очередного губернаторского рыка, Мышонок со страху уронил на себя омлет и перемазал желтком купленный вчера свитер. Вжав голову в плечи, он выслушивал суровый приговор.
— Останешься здесь! — раздраженно выговаривал Лисецкий. — Раз не умеешь себя вести на людях. Сиди в номере и дожидайся нас! Заодно учись есть вилкой!
Вероятно, он полагал, что лишение какого-нибудь столь захватывающего зрелища, как осмотр коровников, является тягчайшим наказанием. Но из всех нас, за
