Пасьянс на красной масти

страсти с высокой светловолосой партнершей, которая по этому поводу даже перестала чавкать жевательной резинкой. Ирина сразу вся напряженно подобралась. Она подалась вперед, сжала коленки и впилась пальцами в подлокотники кресла.
— Какой ужас! — прошептала она, не сводя со сцены расширенных заблестевших глаз.
По опыту я знаю, что этим восклицанием женщины далеко не всегда выражают отвращение. С таким же успехом они используют его, пребывая в состоянии тайного восторга.
Все время, пока номер продолжался, она сидела, не отрываясь от сцены, не шевелясь и приоткрыв рот. Я дотронулся до ее руки, но она даже не заметила. Ее пальцы были сжаты. Представление закончилось, раздались ленивые хлопки скучающей аудитории. Ирина шумно выдохнула и отпила разбавленного, дешевого виски, которое входит в стоимость билета.
— Как так можно?! — пробормотала она в смущении. Даже в полумраке я видел, что она покраснела. — Какое-то ужасное бесстыдство!
Она была шокирована.
Между тем на сцене началась знаменитая амстердамская похабень, именуемая банановым танцем. Стриптизерша вставляет банан между ног, требуя, чтобы добровольцы из зала или сидящие здесь же наготове подставные, изображающие подвыпивших туристов, забравшись на сцену, откусывали банан, не трогая ее руками.
Публика радостно смеялась, подбадривая аплодисментами тех, кого танцовщица уговаривала принять участие в популярном номере.
— Они так реагируют, как будто это просто забава! — озадаченно комментировала Ирина.
— Для них это развлечение, не больше, — пожал я плечами.
— Но это же не просто развлечение! — возразила она возмущенно.
— Ты слишком серьезно к этому относишься, — сказал я тем небрежным тоном, который бывалые мужчины часто напускают на себя в присутствии нравящейся им женщины. Она мгновенно это уловила.
— А ты бы сам смог залезть на сцену? — коварно спросила она.
Честно говоря, я бы не смог. Для этого я слишком русский. То есть я, как и все мы, готов немедленно ввязаться в неравную драку лишь потому, что кто-то посмотрел на меня недостаточно почтительно. Но мне легче быть убитым, чем оказаться смешным.
— Ну что? — дразнила она. — Струсил?
Мне нельзя говорить таких слов. Все по той же веской причине. Я русский человек.
Конечно, я не смог бы разыгрывать из себя клоуна. Никогда. Даже под дулом пистолета…
— Запросто! — сказал я, поднимаясь.
Соседние ряды взорвались аплодисментами, приветствуя мою смелость.
— Ты что делаешь, сумасшедший! — громко воскликнула Ирина. Она уже сама перепугалась, схватила меня за рукав и потянула вниз. Теперь все смотрели на нас.
— Спокойно, любимая! — ответил я непослушным голосом. И, наклонившись, поцеловал ее в щеку, чем вызвал новый шквал аплодисментов.
Отступать сейчас было некуда. Я осторожно освободился из ее рук и под улюлюканье зала на подгибающихся ногах, но вразвалку, как ни в чем не бывало, двинулся к сцене. Я был весь мокрый от пота.
«Мама! — лихорадочно проносилось у меня в голове. — Что я делаю?! Слава Богу, что меня не видят Плохиш с Храповицким! Мама! Слава Богу, что ты меня не видишь!»
Когда, наконец, я вскарабкался на сцену и примкнул к шеренге других кривляющихся балбесов, я готов был провалиться на месте. Каждый нерв во мне звенел и дрожал. Я отыскал Ирину глазами. Она следила за мной, бледная и близкая к обмороку. Я попытался улыбнуться так, как будто я каждый день проделываю подобные трюки, и помахал ей рукой.
Номер начался. Стриптизерша поочередно обходила нас, заставляя плясать вместе с ней. Исподтишка наблюдая за своими товарищами по бесчестью, я слишком поздно догадался, что все они, кроме меня, были подставными. Для них это было привычным занятием, и они играли свою роль как бы нехотя, без азарта. Это меня доконало. Получалось, что во всем зале, полном праздных кретинов, лишь один человек добровольно вызвался стать полным идиотом. И этим человеком оказался я. Мама!
Танцевать я не умею совершенно и потому лишь нелепо переминался с ноги на ногу. Когда танцовщица расстегнула мне «молнию» на брюках и потянула их вниз, показывая зрителям мое белье, я подумал, что меня хватит удар.
Я не помню, как долго тянулся этот ужас. Как я, под хохот зала, подползал к потной стриптизерше на четвереньках и, боясь, что меня стошнит, кусал этот проклятый банан. Как потом мы скакали по сцене хороводом и какой-то двухметровый урод в костюме гориллы с резиновым фаллосом пристраивался к нам сзади и, к всеобщему восторгу, изображал… Нет, я не могу. Я не могу даже вспоминать об этом! Лучше бы я вместе с Плохишом взял двух черных гренадерш и умер от разрыва сердца, увидев их с утра.
Мое мужское самолюбие