Пасьянс на красной масти

чтобы я ушел добровольно. Пугают. Иногда молчат. Я спрятал семью. Но я решил бороться до конца. — Голос его предательски дрогнул.
— Вряд ли они решатся вас убить, — попытался я его приободрить. — Хлопотно. Да и слишком рискованно. К тому же, если с вами что-то произойдет, у них вообще не останется никаких шансов на победу. А вы будете героем.
— Я не хочу быть мертвым героем! — воскликнул он в отчаянии. — Если я погибну, какая мне будет радость от их поражения? Я попросил охрану в милиции. И еще завод выделил мне несколько человек.
Он кивнул в конец холла, и я только что заметил, что там топталось четверо рослых парней в камуфляже.
— Мы тоже можем дать вам охрану, — предложил я. — Человек двадцать. Или даже больше. Мы с Храповицким очень за вас переживаем.
Он благодарно пожал мне руку.
— Они придумали подлость, — сообщил он. — Выставили на выборы Бомбилина.
— Бомбилина? — фальшиво удивился я, делая вид, что не могу вспомнить, о ком идет речь.
— Это совершенно сумасшедший человек! — раздраженно объяснил Силкин. — Его однажды избили в милиции, с тех пор у него не все в порядке с головой.
— А зачем он Рукавишникову и Хасанову? — поинтересовался я.
— Ну как же! Ведь завод поддерживает меня. А Бомбилин объявил настоящую войну заводу. Они бьют по моим оюзникам и ослабляют мою позицию.
— С их стороны это тонкий ход, — признал я. — Но мы вас не оставим!
Я почти не лицемерил. Каким бы ни был Силкин, но моих глазах он все-таки выглядел предпочтительнее Хасанова и Вани Ломового. Плечом к плечу мы вошли в зал.

Народу в зале было человек восемьдесят, если не больше. Гости сидели за столиками по шестеро. До настоящего веселья, наступающего у нас после второй выпитой на персону бутылки водки, было еще далеко, но оживление уже чувствовалось. Слышался звон бокалов, лязганье вилок и визгливый женский смех, нарушавший ровный гул голосов. В преддверии тостов гости выпивали без тостов.
Хасанов и Рукавишников располагались в центре зала. Увидев нас с Силкиным, именинник поспешил навстречу. Несмотря на выборные баталии, Силкин все еще оставался мэром, и его должность требовала уважения. Рукавишников сразу скривился.
Хасанов долго с поклонами тряс руку Силкина и благодарил его за оказанную высокую честь. Затем Хасанов проделал то же самое с моей конечностью, с тою только разницей, что благодарностей за честь мне, естественно, досталось меньше, а поклонов и вовсе не досталось. После чего нас препроводили к нашим местам, и Силкин был усажен по левую руку от Хасанова, а я — рядом с Силкиным.
— Вы не знаете, кто это? — шепотом спросил я у Силкина, глазами указывая на незнакомого мне пожилого колхозника, который располагался за тем же столом, что и мы, с краю.
— Директор автозавода по сбыту, — так же шепотом ответил мне Силкин. — Друг Хасанова. Хасанов хочет создать впечатление, что завод на его стороне. Тут кругом интриги!
Я был разочарован, не найдя поблизости жены Хасанова. Можно, конечно, было предположить, что в Нижне-Уральске не подразумевалось присутствие женщин за главным столом, но она не производила впечатление женщины, признающей чьи-либо законы, кроме ее собственных.
Осматривая собравшихся, я в очередной раз отметил про себя, что на наших банкетах никогда нельзя понять по одежде гостей, где вы находитесь: на торжественном официальном мероприятии или на вечеринке цирковых артистов, не успевших разгримироваться после представления. В русской глубинке человека нельзя заставить одеваться сообразно случаю и не напяливать на себя самое яркое и экстравагантное, что есть в его гардеробе. Если бы наше нижнее белье стоило дороже костюмов, то мы носили бы его поверх своих вечерних нарядов. В галстуках тут были трое: Силкин, я да Гоша, оставленный мною в холле. Даже на хозяине вечера под расстегнутым вечерним пиджаком была какая-то цветная футболка с игривой надписью.
Женские наряды радовали глаз обилием золотых блесток, а длина прозрачных синтетических юбок будила во мне смутные воспоминания о посещении стриптиз-клубов в Москве.
Наконец я отыскал жену Хасанова. Она сидела за столиком в конце зала, беседуя с какой-то парой. На ней было длинное черное платье с низким вырезом. Густые светлые волны волос были убраны в прическу. Голову она держала прямо, и я засмотрелся на точеный фарфоровый профиль с капризным ртом и высокую хрупкую шею. Гошa был не прав. Толстые девушки не всегда нравились мне больше красивых. Случались и исключения, ансамбль на сцене грянул что-то бравурное, и посреди зала появился нескладный