Пасьянс на красной масти

и прочем. Все-таки богатая страна, и вдруг такая экономия…
— Если не экономить на содержании чиновников, — внушительно перебил Лисецкий, — наш народ так и будет сидеть в нищете.
То, что кого-то за этим столом заботила нищета нашего народа, было для меня новостью.
— А если экономить на чиновниках, то они начинают воровать! — не утерпела Торчилина, очевидно опасаясь, что энтузиазм губернатора в отношении новых веяний приведет к тому, что его подчиненные отправятся из Голландии пешком. Впрочем, произнеся свою реплику, она, на всякий случай, натужно захихикала, показывая, что шутит.
— Чиновники всегда будут воровать! — резко возразил Лисецкий, даже не улыбнувшись. — И никогда не будет отбоя от тех, кто хочет пробраться во власть! Это только Решетов не понимает, что власть — это высшая субстанция. Ты ведь этого не понимаешь, Решетов?
— Наверное, не понимаю, — ответил я терпеливо. Что-то в моем ответе его разозлило. Глаза его блеснули.
— Вот вы с Храповицким и Гозданкером принадлежите к субстанции денег, — раздраженно принялся объяснять Лисецкий. — Он, — губернатор кивнул на Плохиша, — принадлежит к субстанции силы. А власть обладает и тем и другим. Теперь понял?
— Я так быстро не могу, — ответил я, стараясь припомнить, где я это уже читал. — Мне нужно время.
— Иронизируешь? — вспыхнул губернатор. — Зря! Значит, ты единственный, кто в этой поездке ничего для себя не почерпнул. Даже потерял! Ты знаешь о том, что ты потерял?
— Не знаю, — кротко признал я.
Моя покорность выводила его из себя гораздо больше, чем, если бы я принялся спорить. Он хотел меня уколоть и злился оттого, что это ему не удавалось.
— А потерял ты многое! — ответил Лисецкий мстительно. — Я хотел поставить тебя во главе этого проекта. Только до поры до времени держал эту мысль при себе. А теперь я тебя не назначу. Не назначу! — повторил он злорадно. Получил?
За столом воцарилось гробовое молчание. Храповицкий опустил голову и закусил губы. Торчилина незаметно от меня отодвинулась. Остальные избегали смотреть в мою сторону. И лишь Лисецкий не сводил с меня прищуренных недобрых глаз.
— Жаль, — сказал я, пожимая плечами. — Телки — моя слабость.
Я, кажется, тоже начал заводиться и недооценил степень его взвинченности. Мой ответ распалил его окончательно.
— А знаешь, почему?! — свирепо осведомился он.
Я знал, что надо было промолчать. Но не сделал этого.
— Догадываюсь, — кивнул я. Храповицкий метнул на меня острый предостерегающий взгляд, но я сделал вид, что не заметил. — Я для вас слишком самостоятелен.
— Ты не умеешь подчиняться! — повысил голос губернатор. — А значит, не умеешь командовать. А если ты плохой подчиненный и плохой начальник, значит, ты не можешь стоять во главе большого дела! Ты понял меня?! Володя, — повернулся он к Храповицкому, — ты меня услышал?!
— Да, — хмуро произнес Храповицкий, разглаживая салфетку на коленях. — Я вас услышал.
— Вот и отлично! — заключил Лисецкий, с удовлетворением. — Заодно и всем остальным урок будет!
Урок и впрямь вышел довольно внушительным. Никто не осмеливался поднять глаз или произнести хоть слово. Члены делегации даже перестали жевать. Я поймал короткий, сочувствующий взгляд Гозданкера и успокаивающе подмигнул ему в ответ.
Вот этого делать не следовало. Лисецкий, который уже было начал затихать после произведенной экзекуции, перехватил нашу пантомиму и опять взбеленился.
— Ты, Решетов, считаешь себя умным человеком, как я погляжу? — с сарказмом крикнул он. — А напрасно! По моему мнению, ты ведешь себя как дурак!
Наверное, это было правдой. И то, что он вел себя ничуть не лучше, меня никак не оправдывало. Но есть предел и моему терпению. Все-таки между мной и Калюжным была одна небольшая разница. Я не являлся подчиненным Лисецкого. И не собирался им становиться.
— Дурак, потому что не смеюсь вашим шуткам? — спросил я, стараясь оставаться внешне спокойным.
— Хотя бы! — парировал он с вызовом.
— А вы бы их меняли время от времени, — посоветовал я. — Даже плохой эстрадный артист обновляет набор своих острот раз в год. Хотите, я на досуге придумаю для вас что-нибудь забавное? Нет? В таком случае, я, пожалуй, пойду. Все равно ничего нового не услышу. Не возражаете?
Я поднялся и отодвинул стул. В мертвой тишине скрип ножек по паркету прозвучал зловеще.
Лисецкого затрясло. Его щеки запрыгали.
— Сядь! — рявкнул он. — Ты что себе позволяешь?! Ты с губернатором разговариваешь!
— Когда хочу, — поправил я, мягко улыбнувшись ему в лицо. — А когда не хочу — не разговариваю. Это называется демократия. Шутка. Дарю.
Он побледнел. Я посмотрел в его синие глаза, которые от ярости стали