Пасьянс на красной масти

что Ломовой против него, он впадает в истерику. И совершает ошибки.
— То есть вы его запугиваете? — не отставал я. Порой я бываю настойчив не только с женщинами.
— Ну что ты заладил одно и то же! — посетовал он. — Я же совсем о другом толкую! Вопрос в том, на каких условиях вы собираетесь со мной работать? Верите вы мне или нет?
Лично я не собирался с ним работать вообще. И не думаю, что ему поверил бы даже Вася. Даже в ту минуту, когда Вася выходил из отеля пьяный и в шлепанцах.
— Я что-то не совсем понимаю, — признался я.
— После того как Рукавишников станет мэром, я получу совсем иной простор, — с нажимом объяснил Хасанов. — У меня будет весь Нижне-Уральск. И тогда забирайте ваш азотный комбинат и что хотите в придачу. Но сейчас, сейчас! — он подчеркнул это слово, — в связи с огромными расходами я испытываю необходимость в надежном партнере. К Храповицкому я отношусь с большим уважением. — Он слегка наклонил чернявую голову с зализанным пробором, признавая в моем шефе равного себе. — Он серьезный бизнесмен. Его поддерживает губернатор. Короче, в каком-то смысле вам повезло. У вас появилась редкая возможность разделить со мной часть моих рисков и уже через несколько месяцев вернуть в десятки раз больше.
— То есть ты предлагаешь нам вложить деньги не в проект, а непосредственно в тебя? — уточнил я, пытаясь понять, слишком ли он много выпил, или положение его настолько тяжелое, что ему уже не приходится выбирать.
— Ну конечно! — обрадовался он моей догадливости. — Вы сейчас даете деньги на выборы. Я беру на себя гарантии того, что все поставленные вами условия будут выполнены. В конце концов, я готов назначить вашего человека в мэрию на любую ответственную должность. Хочешь, иди сам. Первым заместителем? Ну как?
Он зачем-то поменял местами стоявшие перед ним на столе подставку для карандашей и статуэтку в виде лошади, как будто собирался показать мне фокус.
— После твоей победы? — опять уточнил я.
— Ну да, после победы, — ответил он с некоторым раздражением. И отодвинул лошадь подальше. — Или ты в ней сомневаешься?
— Нет, нисколько, — ответил я с преувеличенной вежливостью, которой всегда придерживаюсь в разговоре с пьяными, сумасшедшими и политиками. — И о какой сумме идет речь?
— Два с половиной миллиона, — откликнулся он с готовностью. — Я прошу всего лишь половину того, что вкладываю сам. Под мое слово. А оно, согласись, дорогого стоит!
Я был согласен. Под такие гарантии он мог бы просить и десять. Вопрос лишь в том, кто бы ему их дал.
Он опять заглянул в камеру, и его лицо напряглось. На нем отразилось даже нечто вроде испуга.

Дверь распахнулась, и в кабинет стремительно влетела высокая, очень красивая женщина лет двадцати шести, с длинными светлыми волосами. Я сразу невольно встал. Хасанов, наоборот, инстинктивно вжался в кресло.
— Надеюсь, я не помешала? — спросила она Хасанова тоном, который не допускал никакого сомнения в том, что она может кому-то помешать. — Собственно, я на секунду. — На ходу она порылась в сумочке, достала сигареты, потом оглянулась, ища, куда бы сесть. — Бог мой, когда ты, наконец, уберешь отсюда это убожество! — Она брезгливо кивнула на занавески. — Я была в городе и хотела узнать, ты заедешь за мной перед банкетом или мне добираться в ресторан самой?
Она говорила властно и отрывисто. У нее были огромные серо-зеленые глаза, прямой нос, капризный рот и тонко очерченные скулы. В мрачном, унылом кабинете она смотрелась ослепительно и вызывающе.
За все годы своей деловой карьеры я не помню, чтобы чья-то жена или любовница врывалась в офис мужа без предупреждения. Рабочий кабинет всегда был мужским святилищем, куда женщин не допускали. Исключением являлись лишь те случаи, когда спутниц жизни вызывали, чтобы сообщить им об уменьшении их содержания.
Костюм цвета хаки с погончиками на плечах и серебряными пуговицами придавал ее тонкой фигуре воинственную решительность. Узкие брюки были заправлены в высокие сапоги. Она была похожа на наездницу. Или на дрессировщицу. В любом случае, ей не хватало хлыста. Впрочем, резкость ее манер отчасти его заменяла.
— Ты могла бы и позвонить, — буркнул он, ежась, как от сквозняка. — И не кури, пожалуйста, в моем кабинете. Сколько можно повторять, я не выношу табачного дыма!
— Могла бы, — усмехнулась она, усаживаясь на диване и закидывая ногу на ногу. — Если бы ты брал трубку. Кстати, почему твои секретарши после того, как ты с ними переспишь, перестают со мною здороваться?
Он открыл рот, чтобы разразиться негодующей тирадой, но она не позволила.
— Я уже предупредила эту новенькую, что даже не буду запоминать ее имени.