Пасьянс на красной масти

матери!
Я готов был его убить. Стереть в порошок. Это животное, которое я вытащил из помойки, ради которого я столько старался, целых два месяца, осмеливалось разговаривать со мной в таком тоне! Еще секунда, и я бы на него накинулся.
Собрав всю свою волю в кулак, я молча повернулся и пошел прочь. Уже у выхода я услышал, как кто-то меня окликает. Я обернулся. По коридору, прихрамывая, ко мне спешил Петрович.
— Говорил же я тебе, Андрей Дмитрич! — едва не плача, причитал он. — Чуяло мое сердце, что он что-нибудь выкинет под конец! Неблагодарный он, Рома! И время-то, главное, выбрал! Неделя осталась. Как теперь на него управу найти?!
Он вытер со лба капли пота и безнадежно покачал головой.
— Ну, — уныло произнес он. — Что делать будем?
Я посмотрел в его расстроенное лицо с обвисшими щеками.
— Не знаю, — признался я устало.
— Вот что ты теперь своим ребятам скажешь? — не унимался Петрович.
— Не знаю, — повторил я, горько усмехаясь. Одна только мысль о том, что мне придется рассказывать обо всем Храповицкому, Виктору и Васе, вгоняла меня в тоску. Мне сразу захотелось куда-нибудь уехать.
Петрович огляделся по сторонам и поднялся на цыпочки, чтобы дотянуться до моего уха.
— Сымать его надо с выборов! — убежденно прошептал он.
— Как снимать? — рассеянно пробормотал я. — Он не согласится.
— А его и спрашивать не надо! — тем же горячим шепотом продолжал Петрович. — Мы все без него сделаем! Я уже придумал. Гляди, за все листовки, за все газеты мы же наличными платим, так?
— Так, — кивнул я, все еще не понимая.
— Я же деньги раздаю. — Глаза у Петровича заблестели. — Завтра вот, например, опять в типографию нести. А если об этом заранее сообщить хотя бы тому же Силкину или в избирком, и меня поймают за руку, то неважно, какая сумма будет, хоть сто рублей, Ромку непременно снимут! Потому что по закону платить можно только с официального счета! Дошло, наконец?!
До меня дошло. Это действительно был выход. В предложении Петровича, разумеется, были свои минусы, так как в гонке в этом случае оставались лишь двое серьезных соперников: Силкин и Рукавишников. И один из них обязательно побеждал. Не нуждаясь в нашей помощи. И тогда пришлось бы проститься с моим хитроумным планом обмена голосов на акции. Но я, по крайней мере, не вдаваясь в подробности постыдного для меня провала, смог бы объяснить Храповицкому, что случилось непредвиденное. Что нашего кандидата сняли по чьему-то доносу. В этом случае даже Виктор не нашел бы, в чем меня обвинить.
— Ну что, даешь добро? — Петрович даже подпрыгивал от нетерпения. — Нельзя тянуть! Вопрос надо решать прямо завтра. До выборов кот наплакал!
Я молчал, лихорадочно соображая. Соблазн был велик. И все-таки внутренний голос подсказывал мне, что от этого рокового шага лучше воздержаться.
Прежде всего мне претила идея доноса. То, что Бомбилин решился на предательство, не давало мне права поступать так же. В этом было нечто гадкое.
Но был еще один важный момент, не зависевший от моих эмоций. По всем социологическим опросам и по моим собственным ощущениям Бомбилин не мог подняться выше третьего места. Его избирателями были вечно раздраженные и всем недовольные люмпены. Которые в богатом и бандитском Нижне-Уральске составляли не самую сплоченную и не самую большую часть населения. Между тем, Бомбилин этого не понимал и был совершенно убежден в своей победе. Его занесло, и занесло неотвратимо.
В том, что Бомбилину предстоит жестокое падение с облаков, я не сомневался. Он не был готов к ожидавшему его удару. Но это единственное, что могло его отрезвить и что давало мне шанс выправить ситуацию.
— Андрей Дмитрич! — молил Петрович. — Ну пойми же ты! Нету у нас с тобой другого выхода!
Я все-таки решил рискнуть. Я с шумом выдохнул воздух.
— Нет, Петрович, — твердо сказал я, похлопав его по плечу. — Мы не станем его снимать!
Петрович опешил.
— С ума сошел! — ахнул он. — Но почему?!
— Доверься мне, — попросил я. — Надеюсь, я знаю, что делаю. Работай так, словно ничего не произошло.
И пожав ему руку, я вышел под его растерянное бормотание.

Вернувшись в Уральск, я, не заезжая домой, сразу поехал к Храповицкому. Мы созвонились по дороге, и он кратко сообщил мне, что ждет меня по «вопросу, не терпящему отлагательств». Обычных скандалов по поводу моего исчезновения он не устраивал, из чего следовало, что либо вопрос действительно серьезный, либо во время нашего разговора он был не один.
В среднем он звонил мне от шести до пятнадцати раз на дню, и даже, если я отбывал по его поручению, злился на то, что меня не оказывалось под рукой. Удивительно,