Прорвав линию времени и оказавшись в 1941 году, наши современники, ветераны Афгана и Чечни, берутся перекраивать историю и меняют ход Великой Отечественной войны!
Авторы: Рыбаков Артем Олегович
остановились перед небольшой будочкой, а из кабины головного грузовика вылез какойто тип в фуражке. Я поднес к глазам бинокль.
«Что за черт?!» На мужике был камуфляж! Быстро поменяв увеличение на восьмикратное, я стал пристально вглядываться в происходящее.
Вот он подходит к посту и в ответ на козыряние часового вскидывает руку в нацистском салюте. Потом протягивает караульному какието бумаги. Тот быстро просматривает их и вытягивается по стойке «смирно», а «камуфляжный» с важным видом уходит к машине. Минута – и колонна въезжает на мост. Что интересно, два мотоцикла так и остались около него. Возможно, они просто сопровождали грузовики до места.
«Итак, что мы имеем? «Камок», если мне память не изменяет, у немцев в начале войны носили только эсэсовцы. Они же, кстати, почти никогда не использовали традиционное воинское приветствие, заменяя его партийным… То есть только что в охраняемую зону проехало, если судить по размеру грузовиков, не меньше двух взводов эсэсманов. Херовенько, особенно если вспомнить сообщение Люка о пустых деревнях. А не рано? Вроде партизан в округе еще нет, если только нас не учитывать».
Я нажал тангенту:
– Фермер, ответь Арту!
– В канале.
– Командир, здесь эсэсовцы, проехали на четырех грузовиках. Машины тентованые – точно людей сосчитать не удалось, но никак не меньше полусотни.
– Как определил?
– Грузовики трехосные, скорее всего – пятитонки. Прикинь, сколько в каждую солдат влезет.
– Так, ждем доклада от Сани.
– Понял. Отбой!
Пока мы лежали, глядя на реку и пустую дорогу, я вспомнил забавную историю, приключившуюся с неделю назад.
…Это случилось еще до того, как мы нашли бомбардировщик. Както утром, когда я хромал по направлению к ручью, меня окликнул Тотен.
– Тох, постой! Дело есть. На миллион рублей!
– Ну?
Алик захромал рядом.
– Бритву одолжи. А то скоро на моджахеда буду похож, – буркнул мой друг. – Я в зеркало сегодня глянул – чуть от страха не обоссался.
И действительно – лицо нашего жгучего брюнета украшала неопрятная клочковатая бородка.
– А ты что, с собой не взял?
– Да я никогда не беру. У меня до пяти дней щетина нормально выглядит, и борода у меня плохо растет.
– Я вижу…
– Ну, а мы же всего на три дня ехали… Кто ж знал, что оно так выйдет… – и голос Алика дрогнул.
Я задумался.
– Понимаешь, у меня только один станок остался… Я, считай, с «батарейной поляны» немецкой опаской бреюсь. А станок берегу на всякий случай. Ну, там если быстро побриться надо будет…
– «Опаской»? А откуда умеешь?
– Отец научил в свое время. Да и ножом я тоже бриться умею – сам знаешь.
– Точно, я даже потом дома попробовал. Тем шведским ножом, что у тебя тогда купил.
– «Мурой»?
– Ага. Только она вроде «Мора»… – сказал Тотен с некоторым сомнением.
– Это написано так, а читается, как «у».
– А… Но бритва складная, как ее держать?
Я вытащил из набедренного кармана бритвенный прибор, взятый среди трофеев еще на мосту у Боублей, и достал из него золингеновскую «опаску».
– Вот так держи! – сказал я, открыв бритву.
– Ага, понятно… А попробовать сейчас можно будет?
– Конечно, пока я умываться буду – брейся себе на здоровье.
– …есте, моста нет! – оторвал меня от воспоминаний голос Люка, раздавшийся в наушнике.
– Люк, не понял тебя! – откликнулся Фермер.
– Повторяю. Мы на месте – в ста метрах от точки. Моста нет – разрушен. Подходы заминированы.
«Ни хрена себе! Куда же это мы вляпались? Похоже, что немцы заблокировали этот район…»
– Про мины с чего решил? – спросил командир.
– С этой стороны плакаты стоят, а подходы к мосту и броду все в ямках. Я метров с пятидесяти разглядывал в оптику – усики «лягушек» засек.
Фермер сочно выматерился. Я его понимал – мы сами загнали себя в ловушку.
– Так, Саня, оставь бойцов наблюдать, а сам сюда вали. Ты, Тоха, – тоже. Через сорок минут жду обоих у машин.
Проинструктировав бойцов, я взял ноги в руки и был у машин уже через четверть часа, а вот Саню пришлось ждать не сорок минут, а все девяносто.
…Глядя на серое, какоето осунувшееся лицо товарища, мы слушали его рассказ:
– Блядь, я перед уходом решил эту деревеньку проверить… Как ее? Козаки… Пустая она, так я получше хотел разобраться. В общем, все они там… Все… Я, как ближе подошел, так запах учуял… Только не сразу понял, откуда он мне знаком… Два дома и сарай большой… Все вокруг утоптано… Барахло какоето валяется… – казалось, что слова с огромным трудом проходят через Санино горло, что он прилагает огромные усилия, чтобы заставить себя говорить. И тут я понял, что суровый Люк, побывавший в свое время «за речкой» да и в девяностые
