Переиграть войну! Пенталогия

автоматчика и немедленно взяли нас с Зельцем на прицел, причем встали ребятишки весьма грамотно – так, чтобы фрицы за забором не попали на директрису.
– Wer seid ihr?

– лениво спросил «зазаборных» старший эсэсовец, остановившись метрах в трех от нас.
– Sie behaupten, dass sie von der Hilfspolizei sind

, – ответил тот, что скомандовал мне поднять руки.
– Es ist interessant, – протянул офицер и сделал жест какомуто гражданскому, стоявшему у него за спиной. – Habt ihr die Papiere?
– Документы у вас есть? Кто вы? Шпионы? Комиссары? – голос переводчика был резким и неприятным.
– Да… то есть нет, господин начальник. – я постарался сыграть смятение. – Туточки они – в кармане, – и я пальцем показал на нагрудный карман пиджака.
Эсэсовец выслушал перевод, брезгливо скривился и скомандовал:
– Brunner, prüfe sie mal durch!

Изза его спины вышел еще один эсэсовец, с одним «кубиком» и полоской в петлице, одетый в обычную серую форму, и приблизился к нам с Дымовым. Первым делом он вытащил из моего кармана аусвайс и, сделав несколько шагов, отдал его офицеру. Затем он повторил ту же операцию с Зельцем. Я думал, что после предъявления документов немцы расслабятся, но автоматчики продолжали держать нас на прицеле, да и «зазаборные» – тоже. А с учетом того, что из грузовика вылезло никак не меньше десятка вражеских солдат – рыпаться пока было рановато.
Унтерштурмфюрер развернул наши бумаги и стал придирчиво их рассматривать, затем чтото негромко спросил у переводчика:
– Как вы оказались в этом районе? – перевел он вопрос.
– Так это… – я изобразил смущение, – тут нам сказалы деревенек пустых много. Ну, мы и решылы вещичек какихнито собрать… – и я кивнул на наши мешки.
Переводчик разразился длинной фразой понемецки, я же прислушивался, стараясь уловить знакомые слова. «Так, «мarodeurs» – это и без перевода понятно.
По знаку офицера тот же самый немец, что забрал наши документы, подошел к моему мешку и, распустив завязки, стал копаться в нем. «Нуну, исследуй, много ты там найдешь», – подумал я, но виду не подал, продолжая стоять с дебильногрустным выражением на лице.
Главный эсэсман снова чтото негромко сказал переводчику:
– Что вы делай так далеко от ваш город?
– Так, мы это… Нас на пожар… Да, приказ был – пожар тушить, – удачно вспомнил я про взорванный командиром склад горючего. – А потом нас это… Ну, тех, которые в лесу прячутся, послали ловить… Ну, мы с Лександром и надумали в деревню каку€ заглянуть… Еды там или вещичек посмотреть…
После того как эсэсовец выслушал перевод, он повернулся к громиле и чтото быстро ему сказал. Пара слов мне сильно не понравились – если мой слух меня не подвел, Deserteure – это «дезертир», а «Raubmцrder» – было похоже одновременно и на «robber»

, и на «murder»

.
Здоровенный немец осмотрел меня с ног до головы и чтото быстро ответил офицеру. Из всей фразы я разобрал только «rasiert»

и «wohlgenährten Schweinen»

, да и то, понял я их потому, что первое слово я запомнил, когда я учил Тотена бриться «опаской», а прилагательное «откормленный» попалось мне в свое время в какойто немецкой песне, и по непонятной причине так и засело в памяти. Дело начинало попахивать керосином, поэтому, собрав все свои языковые навыки в кулак, я сказал:
– Herr Untersturmführer, Ich habe eine wichtige Information!

– причем скорее всего благодаря группе «Рамштайн» вместо классического немецкого «ихь» я произнес южногерманское «ишь».
Оба офицера удивленно посмотрели на меня, а переводчик от неожиданности даже рот приоткрыл. «Наверное, с хорошим произношением сказал», – совершенно не к месту подумал я и продолжил:
– Information ist geheim und dringend!

Громила и командир переглянулись, затем унтерштурмфюрер спросил:
– Wer sind Sie?
– Кто вы? – машинально перевел толмач.
– Diese Information ist nicht für alle

.
Гориллоподобный немец пару секунд сверлил меня крайне неприятным взглядом, а затем, покосившись на унтера, что так и стоял с моим мешком в руках, скомандовал:
– Durchsucht ihn!

Я послушно поднял