Переиграть войну! Пенталогия

удивился Док.
– А как же! Первое дело на случай всяких неожиданностей. Алик, – обратился он уже ко мне, – с тобой мы со «старым» пойдем, так что в темпе прикинь, что нам с ним говорить.
Я наморщил лоб.
– А ничего!
– Как так? – удивился Фермер.
– А сам прикинь. Субординация у них посерьезней нашей, и, пока говорит старший по званию, вам – рот на замке держать надо. А там – не до разговоров уже будет. Максимум – матерись под нос: Sheisse или там Arschloch говори…
– Яволь, херр официр! – гаркнул командир.
– Вотвот, с твоими навыками ты на этой фразе и спалишься, – акцент у Александра и вправду был чудовищный.
– Не понял?!
– Ну, не считая жуткого акцента, есть такой момент – эсэсовцы друг друга так в начале войны не называли. Либо по званию, либо – «камрад» говорили. Причем на «ты», – блеснул я своей эрудицией.
– Что, и генералам тоже? – изумился Саша.
– Ага. Как в анекдоте: «Товарищ генерал, к тебе жена приехала…»
Все в машине жизнерадостно заржали, я же продолжил:
– Так что либо правильно говори: «Jawohl! Untersturmfurher!», либо помалкивай в тряпочку и немцев по кадыкам, по кадыкам!
Саша улыбнулся, но тут же предостерегающе поднял руку, прислушиваясь к рации.
– Так, Люк с ребятами взял «гонщиков». Теперь у нас есть свежий «язык». Саня, – это он Бродяге, – тормози! Дальше пешком пробежимся. Док, Ваня тебя метрах в ста отсюда ждет, на опушке. Разбежались!
…Пленные, рахитичного вида рядовой и прыщавый, с неприятным, наглым лицом, гефрайтер, оказались настолько ошеломлены попаданием в плен, что, по словам Люка, «сразу до жопы раскололись». И только недостаточное знание нашим разведчиком языка помешало допросить их еще до нашего прихода.
Когда я спросил наглецагефрайтера о планах лагерного начальства на ближайшее будущее, то сначала не понял, о чем идет речь. Нет, слово «Gladiator» я понял отлично, но суть ответа ускользала от меня. Хорошо, что «язык» пустился в пространные объяснения, что идея этих «Олимпийских игр» принадлежит начальнику лагеря, оберфельдфебелю Бергхофу, который раньше работал учителем истории в гимназии. Это дало мне время прийти в себя и перевести ребятам несколько причесанную версию происходящего. Но все равно, судя по лицам друзей, немцев ничего хорошего в ближайшем будущем не ждало.
По знаку командира Люк и Кудряшов вырубили обоих пленных, и Саша повернулся к освобожденным нашим бойцам, которые, вымотавшись в гонке и вдобавок ошеломленные неожиданным освобождением, лежали в тени большого куста, непонимающе переводя взгляды с одного участника дискуссии на другого.
– Так, бойцы, для вас сейчас есть два варианта: первый – помочь нам, второй – полежать связанными в тенечке часокдругой.
– Товарищ… командир, – видно было, что эсэсовская форма смущает говорившего, – а почему связанными?
– Во избежание! – веско ответил Фермер.
Бойцы решили не уточнять, а просто поднялись с земли:
– Мы готовы помочь, товарищ командир, – насколько мог бодро, отрапортовал тот боец. Судя по характерному произношению гласных, парень был нижегородцем.
– Как фамилия, боец? – поинтересовался Александр.
– Красноармеец Шенев, товарищ командир.
– Будете за старшего. Придется вам еще разок «лошадьми» побыть, товарищи. Поступаете в распоряжение товарища лейтенанта. – И он показал рукой на Люка, как раз в этот момент прикручивавшего глушитель к маузеровской снайперке. – Дед Никто – с Люком, остальные – ко мне!
…Док по рации подтвердил, показания «языка», сообщив, что в лагере началась «еще какаято мутота с хренотой».
Чтобы избежать мелкой дорожной пыли, клубами вылетавшей изпод колес «круппа», мы все повязали на лица платки, отчего стали похожи на банду гангстеров из какогонибудь боевика, посвященного временам «сухого закона» в Штатах. Но, когда до ворот лагеря оставалось метров сто, Фермер приказал снять платки, а Бродяга сбросил скорость километров до десяти в час.
Когда мы доползли до ворот, там нас уже встречали – слегка обрюзгший и не очень опрятный мужик со знаками различия оберфельдфебеля стоял у распахнутых створок. Как только «ублюдок» остановился, Фермер стремительно выскочил и, открыв мою дверь, замер по стойке «смирно». Я вальяжно вылез и, остановившись в паре метров от фельдфебеля, вскинул руку в нацистском приветствии:
– Heil Hitler!
Толстячок, совсем уже было поднесший руку к пилотке, вздрогнул и, замешкавшись, отсалютовал мне в ответ.
– Что у вас тут за фестиваль, фельдфебель? – «через губу» поинтересовался я и сплюнул набившуюся в рот пыль.
– Проводим культурноспортивное мероприятие для заключенных, герр унтерштурмфюрер! –