Прорвав линию времени и оказавшись в 1941 году, наши современники, ветераны Афгана и Чечни, берутся перекраивать историю и меняют ход Великой Отечественной войны!
Авторы: Рыбаков Артем Олегович
дерево, сел, прицелился, выстрелил. Пуля вошла ниже дупла, в которое он метил. «Нужно будет чуть повыше брать», – подумал Тотен, снова поворачиваясь в сторону дороги. «Уходить на сто метров в глубь леса, ага. А тот хлопец, наверное, пчел подманивал, Копатыч недобитый. Сейчас прилетят пчелки». Мысли неслись вскачь, тело начала пробивать легкая дрожь, смесь страха и возбуждения. «Если Тоху запалили и этот пенек деревенский сигналил гансам, то хреново дело. Махал он в мою сторону, значит, и поедут оттуда. Стало быть, сваливать отсюда резона нет. Заберут и повезут обратно». Через тринадцать минут в отдалении послышался шум мотора, и на дороге показался мотоцикл. Трое немцев. «Если сниму водилу на обратном пути, у Тохи будет время свалить. Он быстрый, сможет».
Мотор заглушили почти сразу, как только мотоцикл скрылся из виду. «Точно, за Тохой приехали», – подумал Тотен, не вдаваясь в детали, почему за одним парнем пригнали целый патруль.
Уровень адреналина в крови зашкаливал. Держать себя в руках становилось все труднее. Пот, струившийся по лбу, начал заливать глаза. И тут в деревне послышались выстрелы. Громкий хлопок «гладкого» и пара коротких очередей. «Похоже, наши сопротивлялись, но не долго», – пришла в голову траурная мысль. Тотен решил задержаться, надеясь непонятно на что. Все же мнение о друге и вера в его умения были настолько высоки, что просто «похоронить» его Алик не мог. «Если я чего решил, то выпью обязательно…» – вспомнилась строчка из Высоцкого. Вжавшись в землю, Тотен внимательно смотрел на околицу, до боли в суставах сжимая карабин.
Вот снова затарахтел мотоциклетный мотор.
Затвор передернут, патрон в патроннике, палец на предохранительной скобе. «Давайте, голубчики!». Сначала в поле зрения появилась пара бойцов в форме Красной армии, а затем – мотоцикл. Значит, не зря ждал! «План прежний, снимаю водилу, а дальше – „Император защитит“».
Вдохвыдох. Задержав дыхание, Тотен положил палец на спусковой крючок. Внезапно мотоцикл свернул к лесу, прямо на него. Мотоциклистов закрыли бойцы РККА. «Мать!» Стрелять «через» бойцов Тотен не мог, боялся попасть в своих. «Влево, уходи влево, потом стреляй и снова влево и в лес!». Рывком поднявшись, Тотен пробежал метров сорок, развернулся, присел на колено и, едва прицелясь, выстрелил. Мимо! Черт! Уже дернувшись отходить, Тотен с удивлением увидел, что красноармейцы, вместо того чтобы разбегаться в разные стороны, залегли. «Они что, с ума посходили?!» – только успел подумать Алик, как услышал, что ктото зовет его по имени.
На улице послышался шум приближающегося мотоцикла.
«По нашу душу вороны прилетели… А что, мотоцикл – это есть гуд!» – Подумал я, приникая к щели в двери.
«Представитель мелкобуржуазной прослойки» выскочил на двор и пинками погнал пресловутого Семена открывать ворота.
«Ойейей!» – только и подумал я, когда на двор въехал мотоцикл с тремя гордо восседающими на нем вояками, поблескивающими бляхами фельджандармерии. Насколько я помнил, эти типы были чемто вроде нашего ОМОНа – въедливыми и грубыми служаками. Только если наши «правоохранители» возникшие проблемы решали с помощью армейских ботинок сорок последнего размера, то эти не скромничали, стреляя в каждого, кто им не нравился. Из прочитанного я помнил также, что полевая жандармерия начала «профилактические» расстрелы практически сразу после начала войны, когда и партизанто еще в помине не было. Эти в сарай не полезут, куркуля, скорее всего, пошлют.
Согласно своему первоначальному замыслу я планировал спрятаться над дверью, но приходилось играть на чистой импровизации.
– Так, план меняется! Я выйду первым, ты, лейтенант, валишь этого борова, а ты, пехота, вылетай вслед за мной. Можешь никого не обижать, но отвлеки их. Лады? – В спешке я забыл обо всей вежливости.
Когда заскрипел засов двери, я стоял примерно в метре от выхода, всем своим видом демонстрируя смирение и готовность к сотрудничеству.
Как я и думал, первым в проем заглянул «радушный» хозяин:
– А ну! Вылазь, сволота.
– А? Что?
– Вылазь, говорю!
– Дада, конечно…
Что происходит внутри сарая, этот гад видеть не мог, так как яркое солнце, уже сильно склонившееся к западу, светило аккурат ему в глаза.
– Вы поесть принесли?
– Ща тебя покормят, убогий! А ну вылазь, кому сказал.
Потирая правую щеку, я выбрался на улицу. Немцы стояли равнобедренным треугольником, основанием которого служил сарай. Продолжая изображать студента консерватории, заблудившегося в славном городе Люберцы году этак в восемьдесят шестом, я сделал пару неуверенных
